Там она и лежала, когда на своем стареньком побитом «Форде» подъехала Касси Уайет. Она подошла к патрульной машине, сказала что-то, вернулась к Элен и наклонилась к ней. Лицо ее было морщинистым и серым от усталости. Она подняла Элен на ноги.
– Залезай в машину, милая. Просто садись. Вот умница. Молодец. Ты сейчас должна поехать со мной, детка. Ты нужна твоей маме. Она зовет тебя. Элен, ты слышишь, что я тебе говорю? – Она освободила тормоз. – Ты нужна своей маме, детка, просто очень нужна, в самом деле…
Ее мать за два часа до этого вернулась домой четырехчасовым автобусом. Она потеряла сознание на дорожке около салона красоты Касси, и тогда Касси закрыла салон и внесла ее внутрь. Когда она увидела кровотечение, то посадила ее в свой «Форд» и повезла в католическую больницу в Мэйбери. Недалеко от Оранджберга была больница побольше, но там принимали только по медицинской страховке.
– Если у тебя нет карточки с голубым крестом, они оставят тебя умирать на улице, – сказала Касси.
Монахини поняли, что случилось. Когда они осознали, в чем дело, их лица побледнели и окаменели, но они все равно приняли Вайолет. Казалось, первое внутривенное вливание помогло. Когда Элен и Касси вечером добрались туда, мать была в сознании. Над ее кроватью висело распятие, на руке была укреплена капельница, какая-то женщина беспрерывно стонала в углу палаты. Элен посмотрела в лицо матери. Кожа, бледная как бумага, тесно обтягивала скулы. Руки ее лежали на белоснежных накрахмаленных простынях, шелестела кондиционная установка, за окном шел дождь.
– Здесь очень хорошо, Касси, – сказала она. – У них сад есть. Мне сказала одна монахиня. И знаешь, там разрешают сидеть. Когда делается лучше.
Это было последнее, что от нее услышала Элен, ночью ей сделали второе вливание. Она умерла за пятнаддцать минут до того, как Касси и Элен пришли к ней наутро. Сестра, сообщившая им об этом, говорила мягким спокойным голосом. Казалось, она читает молитву. Потом она встала; четки ее поблескивали на фоне черной одежды. Она сказала, что мать теперь готова, Элен может ее увидеть.
Они раздвинули хлопчатобумажные занавески вокруг ее постели, сестра отступила назад, но не ушла. Элен посмотрела на свою мать. Капельницу забрали, постель оправили. Руки матери были скрещены на груди, глаза закрыты. Все ее черты обострились. Совсем не похожа на мать, подумала Элен. Когда она наконец нагнулась и приложила губы ко лбу матери, то почувствовала, что кожа нее сухая и холодная. Она не знала, что делать дальше.
Казалось, оставаться здесь незачем – матери тут не было, но уходить ей тоже не хотелось.
Через какое-то время сестра со вздохом взяла ее за руку и увела из палаты.






