ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Оливер Голдсмит Стихи Перевод А. Парина ПУТНИК, ИЛИ ВЗГЛЯД НА ОБЩЕСТВО ПОСВЯЩЕНИЕ ЕГО ПРЕПОДОБИЮ ГЕНРИ ГОЛДСМИТУ Милостивый государь! Я сознаю, что дружба наша не может стать сколь-нибудь сильнее от церемонии посвящения и, верно, должно принести извинения и объясниться, почему я предваряю Вашим именем мои литературные опыты - именем, которое Вы отказываетесь явить миру вместе с Собственными опытами. Но поскольку некоторые строки этой поэмы были ранее посланы Вам из Швейцарии, ныне всю ее целиком надлежит посвятить Вам. Это посвящение также прольет свет на многие ее рассуждения, ибо читатель поймет, что обращена она к человеку, который, питая презрение к удаче и славе, рано удалился от мирской суеты и избрал счастие и безвестность, довольствуясь доходом в сорок фунтов в год. Ныне я постигаю, мой дорогой брат, всю мудрость Вашего смиренного выбора. Вы вступили на священную стезю, где жатва обильна, а жнецы весьма малочисленны. Вы покинули поле честолюбия, где жнецов предостаточно, а жатва не заслуживает обмолота. Из всех родов честолюбия, порождаемого утонченностью века, многообразными системами критик и размежеванием на клики, самым безумным представляется мне род честолюбия, домогающегося славы поэтической. Стихотворство составляет основной способ развлечения среди необразованных народов; однако в стране, стремящейся к высшей степени утонченности, к стихотворству присоединяются музыка и живопись. Поскольку искусства эти сулят немощному разуму менее утомительное увеселение, они вначале вступают в соперничество с поэзией, а затем полностью вытесняют ее; они присваивают себе всю ту любовь, которая прежде принадлежала поэзии, и, будучи всего лишь меньшими сестрами, отнима

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тщеты соблазнов он всегда бежал,

Не знал он перемен и не искал,

Не жаждал власти, не впадал в лакейство,

В ученьях модных видел лицедейство,

Заботили его иные цели;

Пытаясь ближним помогать на деле,

Он преуспел скорее в утешенье,

Чем в недостойном самовозвышенье.

Был дом его - странноприимный дом,

Бродяжей братии окрест знаком.

Он укорял бродяг в непостоянстве,

Но облегчал умело бремя странствий.

И бедный нищий с длинной бородою

Здесь приобщался к мирному покою;

И состоянье расточивший мот

Здесь находил лекарство от забот

Солдат убогий гостем был желанным

И душу в сказе изливал пространном

По вечерам, опершись на костыль,

Живописал мытарств военных быль.

Гостей хозяин почитал за счастье

И им прощал грехи за все напасти;

Судить их жизнь он не хотел нимало,

И милосердье жалость упреждала.

Способность людям дать для жизни силы

Предметом гордости его служила,

Но в этом недостатке - Бог свидетель!

Свои черты являла добродетель.

Он с помощью спешил в любое время,

Молился, плакал и страдал со всеми.

Как к небесам любою лаской птица

Свое потомство приобщить стремится,

Так, не боясь сомнений и тревог,

Он вел путем, что светел и высок.

У ложа, где с душой прощалось тело,

Где страх и скорбь свое вершили дело,

Стоял радетель, и его начало

Прочь из души печали изгоняло

Покой больного одевал покровом,

И Бога славил он последним словом.

Его души высокой тороватость

Сияла в храме, укрепляя святость.

Святую истину речей его

Всегда увенчивало торжество:

Шутов глумливых дерзостный оскал

Он словом в благочестье обращал.

Когда кончалась служба, прихожане

К нему стремили взоры обожанья,

И малого дитяти лик умильный

Его улыбки ждал любвеобильной.

Была во взгляде добром разлита

Отеческой заботы теплота:

Хлад безучастья был ему неведом,

Он чуток был и к радостям и к бедам.

Он людям отдал сердце и печали,

Но в небе помыслы его витали.

Так и утес, громаден и могуч,

Царит высоко над громадой туч,

Завесой облак грудь заволокло,

Но нимб сияньем увенчал чело.

За тем забором, вдоль дорог бегущим

В утеснике, бесхитростно цветущем,

В шумливом доме местный грамотей

Учитель сельский - обучал детей.

Он словом был суров и нравом крут.

Я знал его - и знал лентяй и плут.

Все чувствовали по прищуру глаз,

Какие беды ожидают нас;

И долго ликованья шум не молк,

Коль он шутил - а в шутках знал он толк;

И, шепотом сменившись, празднословье

Теряло пыл, когда он хмурил брови.

Но все же был он добр - жестокосердье

В нем было от чрезмерного усердья.

Изрядными его считались знанья,

Ведь знал он счет и знал правописанье,

Ведь знал он, как на месте землю мерить

И как приливы по луне проверить,

Он знал счисленье лет, счисленье дней

И кое-что гораздо мудреней.