И заохал еврей:
"Надо было и мне быть гораздо мудрей!"
"Черт возьми, пироги! - поддержал его тот.
Я местечко найду, хоть бы лопнул живот!"
"Вы найдете!" - вскричала хозяйка со смехом.
"Мы найдем!" - отвечала компания эхом.
Мы сидели, сдержав нетерпения стоны,
И явилась служанка со взором Горгоны,
Столь безрадостна видом и ликом бледна,
Что годилась Приама поднять ото сна.
Но в убийственном взгляде смогли мы прочесть:
Посылает нам пекарь ужасную весть.
Оказалось, пирог невозможно извлечь,
Потому что мерзавец закрыл свою печь.
Филомела молчит... Но сравнений довольно.
Продолжать эту повесть мне горько и больно.
Ах, милорд, если начистоту говорить,
Я надеждой не льщусь похвалу заслужить,
Посылая стихи, чья изысканна суть,
Человеку, чей вкус не изыскан отнюдь.
Хоть и был в вас когда-то росток разуменья,
Но его на корню засушило ученье.
Всем известно, милорд, что вы цените низко
Все, что вашей персоны касается близко,
Но быть может, нарушив привычки мышленья,
Вы оцените низко и это творенье.
ЭПИТАФИЯ ТОМАСУ ПАРНЕЛЛУ
Могилу, в коей кроткий Парнелл спит,
Не слава, но признательность кропит.
Его нравоучений строй певучий
Вел душу к истине стезей созвучий,
Он пел небесное своей цевницей
За щедрость Небу отплатил сторицей.
Нет нужды льстить ему хвалений данью
Пресеклось славы краткое дыханье,
Но долговечны книги - духа яства.
Их воспоет признательная паства.
ЭПИЛОГ ДЛЯ БЕНЕФИСА ГОСПОДИНА ЛИ ЛЬЮИСА
Останьтесь тут, чем вздор молоть за дверью!
Пред вами совесть облегчу теперь я.
Я слишком горд, чтоб люди говорили
Мол, каблуки чело его затмили.
Я насмехался над рябым камзолом,
Прыжки считал занятьем невеселым.
_Срывает с себя маску_.
О лживый лик, ты мерзок не на шутку!
Поддельный хохот твой претит рассудку.
Под черною личиной страсти спали
Улыбка радости и плач печали.
Дрожат подмостки от толпы шутов
Любых мастей и всяческих сортов.
В их действиях нет смысла ни на йоту
Им лишь бы смехом возбудить икоту.
Из люка лезут черти и чертовки,
А божества слетают на веревке.
Пусть, приобщась к толпе самодовольной,
Паду, сражен зарницей канифольной!
Игрою ваш убыток возмещу:
Смотри, Шекспир, - я в гневе трепещу.
Прочь, мишура, ты страсти скрыть не в силах,
Монарх безумный ожил в этих жилах.
Словами Ричарда рекут уста:
"Коня сменить! Перевязать мне раны!
И дальше тихо:
Это лишь мечта!"
Все - лишь мечта: отринув Арлекина,
Тем самым хлеб насущный я отрину.
Олень Эзопов, благородный, честный,
Тщеславный тож, как некто, всем известный,
Стоял однажды у ручья на бреге
И созерцал свой образ в томной неге.
Он бормотал: "Вы так костлявы, ляжки,
И от меня не будет вам поблажки.
Грубы, уродливы, как жернова.
Зато изящна эта голова!
Глаза, чело с ума красавиц сводят,
Да и рога как будто в моду входят".






