ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Оливер Голдсмит Стихи Перевод А. Парина ПУТНИК, ИЛИ ВЗГЛЯД НА ОБЩЕСТВО ПОСВЯЩЕНИЕ ЕГО ПРЕПОДОБИЮ ГЕНРИ ГОЛДСМИТУ Милостивый государь! Я сознаю, что дружба наша не может стать сколь-нибудь сильнее от церемонии посвящения и, верно, должно принести извинения и объясниться, почему я предваряю Вашим именем мои литературные опыты - именем, которое Вы отказываетесь явить миру вместе с Собственными опытами. Но поскольку некоторые строки этой поэмы были ранее посланы Вам из Швейцарии, ныне всю ее целиком надлежит посвятить Вам. Это посвящение также прольет свет на многие ее рассуждения, ибо читатель поймет, что обращена она к человеку, который, питая презрение к удаче и славе, рано удалился от мирской суеты и избрал счастие и безвестность, довольствуясь доходом в сорок фунтов в год. Ныне я постигаю, мой дорогой брат, всю мудрость Вашего смиренного выбора. Вы вступили на священную стезю, где жатва обильна, а жнецы весьма малочисленны. Вы покинули поле честолюбия, где жнецов предостаточно, а жатва не заслуживает обмолота. Из всех родов честолюбия, порождаемого утонченностью века, многообразными системами критик и размежеванием на клики, самым безумным представляется мне род честолюбия, домогающегося славы поэтической. Стихотворство составляет основной способ развлечения среди необразованных народов; однако в стране, стремящейся к высшей степени утонченности, к стихотворству присоединяются музыка и живопись. Поскольку искусства эти сулят немощному разуму менее утомительное увеселение, они вначале вступают в соперничество с поэзией, а затем полностью вытесняют ее; они присваивают себе всю ту любовь, которая прежде принадлежала поэзии, и, будучи всего лишь меньшими сестрами, отнима

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И заохал еврей:

"Надо было и мне быть гораздо мудрей!"

"Черт возьми, пироги! - поддержал его тот.

Я местечко найду, хоть бы лопнул живот!"

"Вы найдете!" - вскричала хозяйка со смехом.

"Мы найдем!" - отвечала компания эхом.

Мы сидели, сдержав нетерпения стоны,

И явилась служанка со взором Горгоны,

Столь безрадостна видом и ликом бледна,

Что годилась Приама поднять ото сна.

Но в убийственном взгляде смогли мы прочесть:

Посылает нам пекарь ужасную весть.

Оказалось, пирог невозможно извлечь,

Потому что мерзавец закрыл свою печь.

Филомела молчит... Но сравнений довольно.

Продолжать эту повесть мне горько и больно.

Ах, милорд, если начистоту говорить,

Я надеждой не льщусь похвалу заслужить,

Посылая стихи, чья изысканна суть,

Человеку, чей вкус не изыскан отнюдь.

Хоть и был в вас когда-то росток разуменья,

Но его на корню засушило ученье.

Всем известно, милорд, что вы цените низко

Все, что вашей персоны касается близко,

Но быть может, нарушив привычки мышленья,

Вы оцените низко и это творенье.

ЭПИТАФИЯ ТОМАСУ ПАРНЕЛЛУ

Могилу, в коей кроткий Парнелл спит,

Не слава, но признательность кропит.

Его нравоучений строй певучий

Вел душу к истине стезей созвучий,

Он пел небесное своей цевницей

За щедрость Небу отплатил сторицей.

Нет нужды льстить ему хвалений данью

Пресеклось славы краткое дыханье,

Но долговечны книги - духа яства.

Их воспоет признательная паства.

ЭПИЛОГ ДЛЯ БЕНЕФИСА ГОСПОДИНА ЛИ ЛЬЮИСА

Останьтесь тут, чем вздор молоть за дверью!

Пред вами совесть облегчу теперь я.

Я слишком горд, чтоб люди говорили

Мол, каблуки чело его затмили.

Я насмехался над рябым камзолом,

Прыжки считал занятьем невеселым.

_Срывает с себя маску_.

О лживый лик, ты мерзок не на шутку!

Поддельный хохот твой претит рассудку.

Под черною личиной страсти спали

Улыбка радости и плач печали.

Дрожат подмостки от толпы шутов

Любых мастей и всяческих сортов.

В их действиях нет смысла ни на йоту

Им лишь бы смехом возбудить икоту.

Из люка лезут черти и чертовки,

А божества слетают на веревке.

Пусть, приобщась к толпе самодовольной,

Паду, сражен зарницей канифольной!

Игрою ваш убыток возмещу:

Смотри, Шекспир, - я в гневе трепещу.

Прочь, мишура, ты страсти скрыть не в силах,

Монарх безумный ожил в этих жилах.

Словами Ричарда рекут уста:

"Коня сменить! Перевязать мне раны!

И дальше тихо:

Это лишь мечта!"

Все - лишь мечта: отринув Арлекина,

Тем самым хлеб насущный я отрину.

Олень Эзопов, благородный, честный,

Тщеславный тож, как некто, всем известный,

Стоял однажды у ручья на бреге

И созерцал свой образ в томной неге.

Он бормотал: "Вы так костлявы, ляжки,

И от меня не будет вам поблажки.

Грубы, уродливы, как жернова.

Зато изящна эта голова!

Глаза, чело с ума красавиц сводят,

Да и рога как будто в моду входят".