Нас это не касается... Мы свое получим...
Перчихин. А я все думал, что Нил на Татьяне намерен жениться...
Бессемёнов. Что-с?
Перчихин. Правое слово! Потому видимо было, что Татьяна не прочь... и глядела она на него так... эдак, знаешь... ну, как следует, и вообще... и все прочее... а? Вдруг...
Бессемёнов (спокойно и злобно). Вот что я тебе скажу, милый... Ты хоть и дурак, но должен понимать, что про девицу говорить такие подлые слова не позволено. Это - раз!
(Постепенно повышая голос.) Засим: на кого и как глядела твоя дочь и кто как на нее глядел и что она за девица, - я не говорю, а только скажу одно: ежели она выходит за Нила - туда ей и дорога! Потому обоим им - цена грош, и хоть оба они мне обязаны очень многим, но я отныне на них плюю! Это - два! Ну-с, а теперь вот что: хоша мы с тобой и дальние родственники, но однако погляди на себя - что ты такое? Золоторотец. И скажи мне - кто это тебе разрешил придти ко мне в чистую горницу в таком драном виде... в лаптищах и во всем этом уборе?
Перчихин. Что ты? Василий Васильич, - что ты, брат? Да разве я в первый раз эдак-то...
Бессемёнов. Не считал разов и не хочу считать. Но вижу одно - коли ты так являешься, значит, уважения к хозяину дома у тебя нет. Опять говорю: кто ты? Нищий, шантрапа, рвань коричневая... слыхал? Это - три! И - пошел вон!
Перчихин (ошеломленный). Василий Васильевич! За что? За какое...
Бессемёнов. Вон! Не финти...
Перчихин. Опомнись! Я ни в чем пред тобой...
Бессемёнов. Ну?! Ступай... а то...
Перчихин (уходя, с укором и сожалением). Эх, старик! Ну, и жаль мне тебя! Прощай!
(Бессемёнов, выпрямившись, молча, твердыми, тяжелыми шагами ходит по комнате, суровый, мрачный. Акулина Ивановна моет посуду, боязливо следя за мужем, руки у нее трясутся, губы что-то шепчут.)
Бессемёнов. Ты чего шипишь? Колдуешь, что ли...
Акулина Ивановна. Я молитву... молитву, отец...
Бессемёнов. Знаешь... не быть мне головой! Вижу, - не быть... Подлецы!
Акулина Ивановна. Ну, что ты? Ай, батюшки... а? Да почему? Да еще, может быть...
Бессемёнов. Что - может быть? Федька Досекин, слесарного цеха старшина, в головы метит... Мальчишка! Щенок!
Акулина Ивановна. Да еще, может, не выберут его... ты не кручинься...
Бессемёнов. Выберут... видно по всему... Прихожу я, сидит он в управе... Слышу - поет, разливается - жизнь, говорит, трудная, надо, говорит, друг за друга держаться... всё, говорит, сообща делать... артели, говорит... Теперь, дескать, всё фабрика... ремесленникам жить нельзя врозь. Я говорю: жиды всему причина! Жидов надо ограничить! Губернатору, говорю, жалобу на них - ходу русским не дают, и просить его, чтобы выселил жидов. (Татьяна тихо отворяет дверь и бесшумно, пошатываясь, проходит в свою комнату.) А он это с улыбочкой такой и спрашивает: а куда девать тех русских, которые хуже жидов? И начал разными осторожными словами на меня намекать...






