- Добрый ты, Кирик Никодимыч! - презрительно усмехаясь, сказал Илья. Собаки вот есть такие - её бьют, а она ласкается... А может, ты не жалеешь меня, а боишься, что я на суде про жену твою говорить буду? Не бойся... этого не будет! мне и думать про неё стыдно, не то что говорить...
Автономов быстро вышел в соседнюю комнату и там шумно уселся на стул.
- Ну-с, вот, - заговорил околоточный, обращаясь к Илье, - бумажку эту можете подписать?
- Могу...
Он взял перо и, не читая бумаги, вывел на ней крупными буквами: Илья Лунёв. А когда поднял голову, то увидал, что околоточный смотрит на него с удивлением. Несколько секунд они молча разглядывали друг друга, - один заинтересованный и чем-то довольный, другой равнодушный, спокойный.
- Совесть замучила? - спросил околоточный вполголоса.
- Совести нет, - твёрдо ответил Илья.
Помолчали. Потом из соседней комнаты раздался голос Кирика:
- Он с ума сошёл...
- Пойдёмте! - предложил околоточный, передёрнув плечами. - Рук связывать вам не буду... только вы не того... не убегайте!
- Куда бежать? - кратко спросил Илья.
- Побожитесь, что не убежите... ей-богу!
Лунёв взглянул на сморщенное, сожалеющее лицо околоточного и угрюмо сказал:
- В бога не верю...
Околоточный махнул рукой.
- Идите, ребята!..
Когда ночная тьма и сырость охватили Лунёва, он глубоко вздохнул, остановился и посмотрел в небо, почти чёрное, низко опустившееся к земле, похожее на закопчённый потолок тесной и душной комнаты.
- Иди! - сказал ему полицейский.
Он пошёл... Дома стояли по бокам улицы, точно огромные камни, грязь всхлипывала под ногами, а дорога опускалась куда-то вниз, где тьма была ещё более густа... Илья споткнулся о камень и чуть не упал. В пустоте его души вздрогнула надоедливая мысль:
"А дальше что будет? Петрухин суд?"
И тотчас же пред ним встала картина суда, - ласковый Громов, красная рожа Петрухи Филимонова...
Пальцы его ноги болели от удара о камень. Он пошёл медленнее. В ушах его звучали бойкие слова чёрненького человечка о сытых людях:
"Прекрасно разумеют, оттого и строги..."
Потом он вспомнил благодушный звук голоса Громова:
"А признаёте вы себя виновным..."
А прокурор тягуче говорил:
"Скажите нам, обвиняемый..."
Красная рожа Петрухи хмурилась, и толстые губы на ней двигались...
Невыразимая словами и острая, как нож, тоска впилась в сердце Ильи.
Он прыгнул вперёд и побежал изо всей силы, отталкиваясь ногами от камней. Воздух свистел в его ушах, он задыхался, махал руками, бросая своё тело всё дальше вперёд, во тьму. Сзади него тяжело топали полицейские, тонкий, тревожный свист резал воздух, и густой голос ревел:
- Держи-и!
Всё вокруг Ильи - дома, мостовая, небо - вздрагивало, прыгало, лезло на него чёрной, тяжёлой массой. Он рвался вперёд и не чувствовал усталости, окрылённый стремлением не видеть Петруху.






