Тучи табачного дыма плавают вокруг них, и в этом дыму они возятся, как полоумные...
- Эй-эй! - говорил ему дядя, потряхивая горбом и неустанно звеня стаканами. - Ты чего тут? Иди-ка на двор! А то хозяин увидит - заругает!..
"Вот так - а-яй!" - мысленно произносил Илья свое любимое восклицание и, ошеломлённый шумом трактирной жизни, уходил на двор. А на дворе Савёл стучал молотом и ругался с подмастерьем, из подвала на волю рвалась весёлая песня сапожника Перфишки, сверху сыпались ругань и крики пьяных баб. Пашка, Савёлов сын, скакал верхом на палке и кричал сердитым голосом:
- Тпру, дьявол!
Его круглая, задорная рожица вся испачкана грязью и сажей; на лбу у него шишка; рубаха рваная, и сквозь её бесчисленные дыры просвечивает крепкое тело. Это первый озорник и драчун на дворе; он уже успел дважды очень больно поколотить неловкого Илью, а когда Илья, заплакав, пожаловался дяде, тот только руками развёл, говоря:
- Ну что сделаешь? Потерпи!..
- Я вот пойду да так его вздую! - сквозь слёзы пообещал Илья.
- Не моги! - строго молвил дядя. - Никак этого нельзя!..
- А он что?
- То - он!.. Он тутошний... свой... А ты - чужой...
Илья продолжал угрожать Пашке, но дядя рассердился и закричал на него, что с ним бывало редко. Тогда Илья смутно почувствовал, что ему нельзя равняться с "тутошними" ребятишками, и, затаив неприязнь к Пашке, ещё больше сдружился с Яковом.
Яков вёл себя степенно: он никогда ни с кем не дрался, даже кричал редко. Он почти не играл, но любил говорить о том, в какие игры играют дети во дворах у богатых людей и в городском саду. Из всех детей на дворе, кроме Ильи, Яков дружился только с семилетней Машкой, дочерью сапожника Перфишки, чумазой тоненькой девчоночкой, - её маленькая головка, осыпанная тёмными кудрями, с утра до вечера торчала на дворе. Её мать тоже всегда сидела у двери в подвал. Высокая, с большой косой на спине, она постоянно шила, низко согнувшись над работой, а когда поднимала голову, чтобы посмотреть на дочь, Илья видел её лицо. Оно было толстое, синее, неподвижное, как у покойника, чёрные, добрые глаза на этом неприятном лице тоже неподвижны. Она никогда ни с кем не разговаривала и даже дочь свою подзывала к себе знаками, лишь иногда - очень редко - вскрикивая хриплым, задушенным голосом:
- Маша!
Сначала Илье что-то нравилось в этой женщине, но, когда он узнал, что она уже третий год не владеет ногами и скоро помрёт, - он стал бояться её.
Однажды, когда "Илья проходил вблизи неё, она протянула руку, схватила его за рубаху и привлекла испуганного мальчика к себе.
- Попрошу я тебя, - сказала она, - не обижай Машу!..
Ей трудно было говорить: она задыхалась отчего-то.
- Не обижай, - милый!..
И, жалобно взглянув в лицо Ильи, отпустила его.






