ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Герман Кестен Казанова Предисловие "Я не раскаиваюсь." Казанова в 73 года. Джакомо Казанова, автор и герой всемирно известных воспоминаний, так же загадочен и глубоко комичен, как и его сладострастные любовные приключения и вся его чудесная жизнь. Фигура Казановы сегодня соединяет в себе как Казанову-человека, много пожившего и много любившего, так и некую выдуманную фигуру, ставшую одним из типажей человечества. Он юморист - и одновременно персонаж юмориста. Он самый радостный авантюрист восемнадцатого века, сенсационный бестселлер века девятнадцатого, ставший типическим представителем человечества в веке двадцатом. Почти все сказанное этим курьезным человеком было потом оспорено. Редок человек, так безудержно рассказывающий о своей жизни то, что другие пытаются боязливо спрятать. Однако некоторые критики называли его самым бесстыдным лжецом мировой литературы. Его существование отрицали. Его воспоминания объявляли наглой фальшивкой. Парижский библиофил уверял, что распознал в мемуарах Казановы руку Стендаля, писателя с сотней псевдонимов. Зато немецкий гелертер написал два толстенных тома, чтобы доказать, что мемуары Казановы являются весьма достоверным историческим источником восемнадцатого столетия. Дюжины исследователей в дюжине стран перепахали громадные библиотеки и архивы, донесения послов Венеции и протоколы полицейских участков в полусотне городов Европы, чтобы подтвердить наконец, что Казанова сотни раз говорил правду, лишь случайно путая дату или место, слегка сдвигая во времени исторические события, там немного опуская, здесь немного добавляя и, в частности, по соображениям важным только для педантов, он не мог иметь связи с дочерью амстердамского банкира

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Отсюда происходят фантастические диалоги с любовно уважаемыми духами Просвещения, такими как Коперник, Свифт, Дидро, Лессинг, Гейне и Золя. Кроме того, автобиографические реминисценции, которые объясняются тем, что Кестен после юности в Нюрнберге и времени университетов почти шесть лет жил в Берлине (1927 1933), потом около семи лет в основном в Париже (1933 - 1940), двенадцать лет в Нью-Йорке (1940 - 1949 и позднее), десять лет в Риме (1949 - 1958), далее в Лондоне, Мюнхене, Вене и с 1978 года в Базеле.

Это вольное, богатое остановками существование, вероятно, сделало его восприимчивым к судьбе Джакомо Казановы, поэтому он начал писать и 1952 году опубликовал его биографию. Ведь и венецианский авантюрист должен был провести в изгнании почти полтора десятка лет и сценой его действий была та же, что и у его биографа. Равно как и его "герой" Кестен относится широко и даже равнодушно к собственности и к месту жительства. Он "пишет в кафе", говорит он, "живет в отелях", и, объясняя свой метод работы, добавляет: лучшие замыслы приходили к нему на прогулках, двигаясь он набрасывал "стихи, диалоги, сцены и целые страницы прозы", которые со скоростью экспресса окончательно заносил на бумагу, сидя за столом в кафе-эспрессо, в то время как "читал из какой-нибудь другой книги". Курьезная формулировка и "казановоподобная" игра в гения, но он в самоv деле часто читал "из", а именно из первоисточников, которых и цитировал! Многочисленные исторические и литературные факты, предания и характерные детали в его эссе и исторических романах были ни в коей мере не "перипатетически" выдуманы, но исследовательски "схвачены". Внедряя фабулу, он приближался поэтому к итальянским Schwerenoter, когда остро приперчивал рассказы (в которых по словам Деблина он всегда "влюблен с величайшей обстоятельностью"). Известный германист, покраснев, констатировал талант автора предлагать "эротически отважное с литературным изяществом".

Назвав другие "сходства", можно показаться нетактичным или совершенно неверным. Но их так много. Следую своему признанию: "я люблю, как другие дышат", Кестен всегда старался воплотить "сладость" бытия без раскаянья. Он все находил "восхитительным": книги, музыку, людей и прежде всего "объятья моей возлюбленной", потому что "мы созданы для сладострастия". Это кредо, охота к путешествиям и к рулетке связывают его с Казановой, мемуарами которого он восхищался, как "профанической 'Песнью песней' любви", и таковыми их изображал. Возможно, ему мерещился вид "биографии-желания", некая 'Похвала Эросу' и автобиографически окрашенная рекомендация любви как средства познания и осчастливливания человечества.