Отсюда происходят фантастические диалоги с любовно уважаемыми духами Просвещения, такими как Коперник, Свифт, Дидро, Лессинг, Гейне и Золя. Кроме того, автобиографические реминисценции, которые объясняются тем, что Кестен после юности в Нюрнберге и времени университетов почти шесть лет жил в Берлине (1927 1933), потом около семи лет в основном в Париже (1933 - 1940), двенадцать лет в Нью-Йорке (1940 - 1949 и позднее), десять лет в Риме (1949 - 1958), далее в Лондоне, Мюнхене, Вене и с 1978 года в Базеле.
Это вольное, богатое остановками существование, вероятно, сделало его восприимчивым к судьбе Джакомо Казановы, поэтому он начал писать и 1952 году опубликовал его биографию. Ведь и венецианский авантюрист должен был провести в изгнании почти полтора десятка лет и сценой его действий была та же, что и у его биографа. Равно как и его "герой" Кестен относится широко и даже равнодушно к собственности и к месту жительства. Он "пишет в кафе", говорит он, "живет в отелях", и, объясняя свой метод работы, добавляет: лучшие замыслы приходили к нему на прогулках, двигаясь он набрасывал "стихи, диалоги, сцены и целые страницы прозы", которые со скоростью экспресса окончательно заносил на бумагу, сидя за столом в кафе-эспрессо, в то время как "читал из какой-нибудь другой книги". Курьезная формулировка и "казановоподобная" игра в гения, но он в самоv деле часто читал "из", а именно из первоисточников, которых и цитировал! Многочисленные исторические и литературные факты, предания и характерные детали в его эссе и исторических романах были ни в коей мере не "перипатетически" выдуманы, но исследовательски "схвачены". Внедряя фабулу, он приближался поэтому к итальянским Schwerenoter, когда остро приперчивал рассказы (в которых по словам Деблина он всегда "влюблен с величайшей обстоятельностью"). Известный германист, покраснев, констатировал талант автора предлагать "эротически отважное с литературным изяществом".
Назвав другие "сходства", можно показаться нетактичным или совершенно неверным. Но их так много. Следую своему признанию: "я люблю, как другие дышат", Кестен всегда старался воплотить "сладость" бытия без раскаянья. Он все находил "восхитительным": книги, музыку, людей и прежде всего "объятья моей возлюбленной", потому что "мы созданы для сладострастия". Это кредо, охота к путешествиям и к рулетке связывают его с Казановой, мемуарами которого он восхищался, как "профанической 'Песнью песней' любви", и таковыми их изображал. Возможно, ему мерещился вид "биографии-желания", некая 'Похвала Эросу' и автобиографически окрашенная рекомендация любви как средства познания и осчастливливания человечества.






