До утра осталось лишь четыре часа, корабль же все еще находился в Зондском проливе, в пределах видимости с обоих его берегов.
Надо было принимать решительные меры.
Что же происходило в это время под палубой?
Мичман ван Хорк был очень доволен: все шло, как он и хотел. Пускай те, наверху, возятся так всю ночь, а утром корабль заметят с берега и сообщат куда нужно. Тогда и придет освобождение! А главное – все узнают, что это он, мичман ван Хорк, не сдался и спас корабль!
Успокоились и моряки. Что ж с того, что нельзя высунуть голову наверх? Зато и те не смеют сунуться вниз!
Только боцман Гуз отнюдь не был уверен в этом.
– Нет, – ворчал он, – такие дела шутками не кончаются. Главное еще впереди.
– А что они могут нам сделать? – запальчиво возразил мичман. – Самое плохое – то, что мы вместе с ними взлетим в воздух!
– Может быть и другое: мы взлетим, а они уйдут на лодках, – стоял на своем Гуз.
– Лучше погибнуть на посту, чем посрамить честь голландца! – воскликнул мичман, и вдруг почувствовал, как холодок пробежал у него по спине: а что, если боцман прав и все его геройство пропадет даром? Погибнет и не услышит о своей славе, не увидит, как женщины с восхищением провожают его глазами…
Тихо и грустно стало в кубрике. Каждый думал: что будет дальше? И все же никто из моряков, казалось, не переживал так, как молодой механик Гейс.
Это был человек лет двадцати шести, с темным загорелым лицом и светлыми волосами. Он то бледнел, то краснел, то сидел неподвижно с закрытыми глазами, то вдруг принимался ходить из угла в угол. Видно было, что он переживает что-то большее, чем все остальные.
Даже ван Хорк заметил это и со смехом сказал:
– Ого, братишка Гейс, не думал я, что ты такая баба. Чего раскис? Рано! Еще увидишь, как их будут вешать!
Гейс нервно вздрогнул и молча вышел из кубрика.
– Кто бы мог подумать, что Салул изменник! – задумчиво сказал доктор. – А вдруг и тут, среди нас, находятся предатели?
– Дикари всегда останутся неблагодарными, сколько бы добра им ни делали! – поморщился мичман. – Они только того уважают и даже любят, кто их крепко держит в руках, кого они боятся. А у нас, к сожалению, начали об этом забывать.
«Дикари» же тем временем, в числе двадцати человек, сидели отдельно в своем кубрике и прислушивались к происходящему наверху.
– Ничего не получится, – сказал один из них. – Белые очень сильны. Сколько сот лет властвуют, а никто никогда не мог их победить.
– Если бы и удалось одолеть белую команду, – сказал другой, – все равно, имея один корабль, ничего не сделаешь. У голландцев много других кораблей…
– Жалко Салула, он такой добрый товарищ…
– Чего это ты его жалеешь?
– Погубил свою жизнь: расстреляют его.
– Но до тех пор он сам может расстрелять их всех!
– Какая польза? Все равно конец известен.






