Ван Хорк подошел к рупору и неуверенно сказал:
– Войска ее королевского величества разбойникам не сдаются. Предлагаем вам самим оставить корабль.
Но ответа не последовало, и все поняли, что время переговоров истекло. Наступило время действий.
Вихрем понеслись мысли в головах моряков. На протяжении нескольких минут никто не произнес ни слова, как бы прислушиваясь к самому себе. Но все думали не о том, сдаться или нет, – даже сам мичман так не думал, – а только о том, как это лучше сделать.
Туземцы решили, что им надо будет восстать против голландцев, чтобы заставить их сдаться. Но ведь тогда и их обвинят в бунте! Не лучше ли подождать, пока белые начнут сами?
А белые матросы боялись идти против мичмана, чтобы и их потом не обвинили в измене.
Последнее слово, таким образом, осталось за мичманом. Но мог ли он добровольно согласиться на сдачу после того, как сам сказал, что честь голландского мундира требует лучше погибнуть, чем сдаться?! Вот если бы его принудили к сдаче, он остался бы героем, все восхищались бы им, говорили бы только о нем.
Однако, как на зло, все матросы молчали. Хоть ты возьми да попроси, чтобы они взбунтовались.
Выручил мичмана невоенный, мирный человек – доктор.
– Я думаю, – сказал он, – что нам и рассуждать нечего. Не будет никакой пользы, если мы погубим и себя, и капитана, и корабль. Мы не имеем права так делать.
Сердце мичмана запрыгало от радости: он все же останется героем! Но нужно было сыграть роль до конца.
– Не забывайте, – сказал он сурово, – что мы на посту. Не забывайте, что в трюмах корабля оружие, которое попадет в руки врагов, а это может отразиться на положении всех наших колоний. Мы посрамим честь Голландии, честь нашей королевы, если без борьбы сдадимся бандитам, как мыши в мышеловке. С оружием в руках мы должны сделать последнюю попытку!
Эта горячая речь так захватила мичмана, что он и сам почти всерьез стал верить своим словам. Речь его лилась все быстрей и быстрей, мичман грозно тряс кулаками и не заметил, как моряки – и белые, и цветные вместе – постепенно отжали его от рупора.
– Алло! – снова послышалось сверху. – Ваш ответ?
Мичман осекся на полуслове и побледнел. «Что будет, – мелькнула мысль, – если они не согласятся сдаться?!» И тут же радостно вздрогнул от громкого голоса Гейса:
– Мы сдаемся!
Какая-то горячая волна прихлынула к сердцу ван Хорка, и он даже не понял, кто вместо него произнес эти спасительные, страстно желаемые два слова.
Отстегнув кортик и револьвер, он отбросил их прочь и гордо сказал:
– Я сделал все, что мог. Но если вы так решили, я вынужден покориться насилию!
Тем временем сверху отдали приказ:
– Выходить по одному, с поднятыми руками!
Начали выходить – одни с радостью, другие со страхом. Мичман – с красным от позора лицом, но с легким сердцем.






