И только через минуту он опомнился и сказал тускло, как говорят дальнему родственнику, позвонившему сообщить, что во вторник улетает на Марс:
-Ну, счастливо.
И эхо с того конца:
-Счастливо.
Куда уж счастливей!
Тишина на том конце. Теперь уже настоящий вакуум.
Он опустил трубку, чтобы не слышать голос телефонистки, отдающий никелем операционной: "Дамаск! Закончили?", а в голове продолжал раскручиваться безмолвный диалог - более настоящий, чем тот, пять минут назад доверенный электричеству. Как будто беседа шла уже по какой-то непостижимой связи, летящей сквозь дамасский январский дождичек, капающий за окном на акации. А может, она отражалась от невидимо бродящей где-то луны или от какого-нибудь Мицара или Альфа Кассиопеи и уже оттуда падала в московский облачный кисель над Ясеневым.
"Почему ты не пишешь? Уже три месяца..."
"А ты сам не догадываешься?"
"Значит, конец истории?"
"Боюсь, что да."
"Быстро же..."
"Знаешь, надоело посылать письма на чужое имя. Он хоть есть в природе, этот Покасюк?"
Вздох.
Альфа Кассиопеи отключила связь за дальнейшей ненадобностью. В том месте, где была болевая точка, настроенная на Москву, осталась только какая-то неслышная мелодия, что-то виолончельное. Потом другая мелодия прилипла к зубам, как ириска. Ну конечно - севильяна "No te vayas" - "Не уходи". Он усмехнулся, но продолжал насвистывать:
"Y еl bагсо se hace pequeno
Quando se aleja en el mar..."
{"И лодка, уплывающая в море,
Cтановится всё меньше" (исп.)}
Потом он услышал, как стукнула дверь, и позвал:
--Мисюсь, это ты? -хотя и без того прекрасно знал, что пришла жена с пробежки по лавкам.
Мисюсь, она же Верусь, она же Вероника, появилась в дверях с белым пластиковым пакетом магазина '"Reddies" в руках. Он увидел спокойные глаза под чёрным лаком гладко зачесанных волос, подумал, что надо что-то сказать.
-Ну как, удачно?
-Нормально,-сдержанно ответила жена.
Какая она всё-таки умница, у нее таких глупостей не будет: завести роман и уехать в Сирию.
Белый пакет удалился в сторону кухни, и уже оттуда донеслось:
-Андрей, иди сюда, помоги мне.
Он встал и пошел перекладывать банки и свертки из сумки в холодильник.
-Я тебе шарф купила, ходи обязательно в шарфе, у нас сегодня на балконе лужа замёрзла,
Он подошел и прижался к ней, как к волшебному источнику, из которого черпал жизненную силу.
-Мисюсь, ты меня любишь?
-Ой, отстань, не вовремя момент выбрал, у меня даже обеда нет.
Вот предлог, чтобы оскорбиться, найти оправдание... для чего угодно оправдание, невесело усмехнулся он.
-Я тебя люблю, Мисюсь.
Прислушался к самому себе.
"Действительно, люблю".
-Ты слышишь про шарф? Возраст уже не тот у тебя, понятно?
-Да, возраст уже не тот, -сказал он с многозначительной грустью.
И тут же почему-то дёрнулось сердце, когда зазвонил телефон. Но сам он остался на месте. Телефон его больше не интересовал.






