– Другой дыры ты не нашел, только Актюбинск?
– Там у меня хорошие знакомые, – Величко вытащил из кармана длинный окурок сигареты. – Помогут слепить документы. Поехали со мной. В Актюбинске наши дороги разойдутся. Вам на север, мне на юг. Сядьте на поезд и через несколько часов будете уже в Оренбурге. Ну, как? Хотя, если у вас есть другие мысли…
Каширин встал со стула.
– У нас нет никаких мыслей. Принимается.
– Тогда собирайте вещи, – сказал Величко.
– Лично мне собирать особенно нечего, – ответил Каширин. – Все мои носильные вещи оставались в кузове того грузовика, который рванул на мосту. Загранпаспорт, белье и бритва вон в пакете. Весь мой скарб.
– А мои лохмотья тут, – Рогожкин поднял легкий рюкзак.
– Тогда поехали, – сказал Величко.
* * *
Дорога домой всегда быстрее, чем дорога из дому. Хотя, если не лукавить, разобраться по честному, и обратная дорога не близка. В Актюбинске Величко посадил Рогожкина и Каширина на поезд, дождался отправления.
Грузный, тяжелый, в тесноватом пиджаке, с шеей, обмотанной полотенцем, Величко долго шел по перрону за двинувшимся, набиравшим ход составом. Махал мятым платком и кричал какие-то важные последние слова, которые всегда вспоминаются только в последнюю минуту, которые он забыл сказать в вокзальном буфете за бутылкой пива и стаканчиком водки. Но этих слов было уже не разобрать. Рогожкину показалось, что Величко кричал: «Прощайте, мушкетеры». Или какую-то другую ерунду. Не важно.
Перрон оборвался. Величко остановился на его крае, последний раз взмахнул платком. И исчез навсегда.
В Оренбурге решили не делать пересадку на самолет. И правильно. Поезд находился в пути без малого двое суток. За это время, Каширин посвежел, синяки на его лице поменяли цвет, из бордовых сделались желтовато-синеватыми. Раны подсохли. А Рогожкин, застолбивший верхнюю полку, слезал оттуда только чтобы сходить в туалет, подкрепиться и снова залечь. С короткими перерывами он спал почти двое суток кряду.
Поезд прибыл в столицу в дождливых холодных сумерках. Ранний вечер зажег первые московские огни. Выбравшись из вагона и закурив на перроне под холодным дождем вперемежку со снегом, спутники впервые за последние несколько дней задумались: что дальше? Они хотели в Москву. И вот они здесь. Кажется, только теперь до Каширина и Рогожкина стало доходить, что они остались целы и даже невредимы. Им выпало жить. И с этим подарком надо что-то делать. Жизнь надо как-то устраивать.
Каширин осмотрел Рогожкина внимательным взглядом. Солдатский бушлат, заляпанный пятнами неизвестного происхождения, брюки словно сшиты из грязного мешка. Волосы стоят дыбом от грязи. Каширин сделал неутешительное заключение:
– В таком виде тебя нельзя пускать на светский прием. Даже домой ехать нельзя. Мать испугается.






