— Нет-нет, только спиртное, — Гюзель Андреевна полезла за кошельком. — Водку, вино. Ученые дамы, наверное, не могут водку пить.
— Все они могут! — раздраженно сказал Митя.
Закупив с Мишей-маленьким спиртное, они зашли в забегаловку у Тишинского рынка. Митя взял по сто грамм водки и пару сосисок.
— Ну, помянем раба божьего, Рашида Бектемировича, царствие ему небесное. Или как там у них говорят? Пусть Аллах всегда будет с ним?
Они выпили, не чокаясь. Митя поморщился, откусил сразу пол сосиски.
— Не везет мне, Миша с друзьями. Вообще никак! Или предают, как Маркуша, или уходят вот так, не по-человечески, не попрощавшись. Куда это годится, скажи?
— Да уж, — согласился Миша-маленький, — не годится.
— Давай еще по сто, а? Ну нажремся сегодня, ну и что? Кто нам что скажет? Друг погиб!
— Давай, — сразу согласился Миша.
— Эх, алкоголики мы с тобой, Борменталь, — совсем как Маркуша, сказал Митя, отправляясь за новой порцией водки.
Когда они вернулись в дом Рашида, народу там прибыло, появились кафедральные, из ректората. Дверь им открыла Игонина.
— Гюзель Андреевна, куда спиртное? — спросила она.
— А, несите в его комнату.
Они затащили сумки в комнату Рашида. В ней было сумрачно, пахло какой-то горькой травой. Митя ступил на скрипучую половицу. Створка шифоньера со скрипом открылась, с зеркала бесшумно соскользнула черная шаль. Митя увидел свое отражение. Испуганное выражение лица, будто сейчас он увидит в зеркале Рашида. Он нагнулся за шалью, поднял, стал занавешивать зеркало. Его взгляд упал на кобуру, висящую на перекладине. “Ну да, это двоюродного братана,”— вспомнил Митя. Он протянул руку и нащупал в кобуре пистолет. Отдернул руку, будто кобура была горячей, оглянулся на Мишу. Миша смотрел на него. Закрыл створку, защемив ею шаль.
— Теперь не откроется. Ну что, мавры сделали свое дело, мавры могут уходить?
В тот вечер они с Мишей-маленьким напились на кафедре до поросячьего визга. Оба плакали, распуская сопли, просили друг у друга прощения, клялись в вечной дружбе, обнимались, целовались, ели шишечки Зоиного горького кактуса и били посуду. По дороге домой Мите стало плохо, и он заблевал пустой трамвай. Хорошо хоть не было Вики с Дашкой, и они не видели его такого, безобразного…
Все сидели за длинным столом. Стучали ложки. Поминальный обед подходил к концу. Гюзель Андреевна, подперев голову рукой с мокрым платком, вспоминала:
— Рашидик обожал восточные сладости, особенно орешки в сахаре. Я ему с зарплаты всегда покупала несколько пакетиков. Раньше все это было в дефиците — в очередях приходилось выстаивать. Приду уставшая, а он залезет в сумку, достанет конфеты и меня ими кормит — жалеет.






