ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

После гибели своего вождя оборотень Блейдд оказался в чужих землях. Он пытается начать жизнь сначала, по крупицам восстанавливая память. Блейдд вспоминает свою смерть — сердце его сожжено на жертве... Время волков Алексей Ворон ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Зверолов Но две души живут во мне, И обе не в ладах друг с другом. Одна, как страсть любви, пылка И жадно льнет к земле всецело. Другая вся за облака Так и рванулась бы из тела. Иоганн Вольфганг Гете «Фауст» ПРОЛОГ В суровой глубине фиолетового космоса, среди холодных разумов, безразличных к ходу времени, среди звезд, рассыпанных, словно брызги расплавленного серебра, слышен лишь шепот богов. Движения их теней едва заметны в мерцании тонкого пространства, сотканного из света и тьмы. Их взгляды равнодушно скользят по искристой глади пустоты. Но там, за пустотой, есть то, что согревает их холодные души, есть то, к чему небезразличны даже они: среди горящих равнин космоса, среди струящегося света и клубящейся тьмы на лазуритовой планете бьется сердце Вселенной. И, проникая взглядом сквозь пространство, сквозь ослепительное небо, белые облака и лебединые стаи, боги смотрят на свое отражение в зеркальной глади озер Медового Острова. Сердце Вселенной — лишь Остров, омываемый морями, лишь клочок земли с горами, зелеными холмами и серебристыми реками, великолепными равнинами и топкими болотами, дремучими лесами и синими озерами. А на закате Медовый Остров заливается розовым пламенем, и исчезает многоцветье, и остаются лишь два цвета: розовый и черный. Розовый — цвет неба, и озер, и рек, и полей; черный — цвет деревьев, и гор, и еще он — цвет Хранителя Медового Острова. Хранитель возвышается, словно гора над землей, травы льнут к нему, и деревья склоняют свои ветви, и ветер ластится к ногам его, будто котенок, и дикие звери служат ему, и птицы. Он — суровый воин и могущественный маг, он — жрец, стоящий у алтаря Вселенной. И взгляд его — исп

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тошнотворно пахнущие цветочные масла вызвали в памяти новые воспоминания: Антилла, горячая и тающая под раскаленным солнцем страна, и так же благоухающая, как эта купальня. Антилла, куда я отправился вслед за своей возлюбленной, Антилла, принесшая мне рабство и унижение, все еще сверкала где-то огненными стенами Города Солнца. Кельтскому войску удалось лишь пограбить окрестные селения да благополучно унести ноги, когда антилльская армия соизволила отвлечься от собственных проблем. Но когда-нибудь мы еще вернемся туда.

В Антилле я едва не лишился нюха из-за повеления смуглой и властной царицы Гелионы натираться подобными вонючими маслами. Но здесь я мог себе позволить самому решать, как далеко будет заходить гостеприимство хозяина дома. Требования чистоты были мне вполне понятны, но пахнуть, словно цветочная клумба, я согласился бы ради только очень немногих людей, и ни Аристокл, ни тем более трухлявый пень Фестр в их число никак не входили. Юнца мне пришлось выставить, так как, ничуть не смущаясь, он предложил меня омыть, а также умаслить благовониями и одеть. Он равнодушно пожал плечами и вышел из купальни.

Выбравшись из воды, я обнаружил, что мальчишка исчез вместе с моими вещами, и мне пришлось самому догадываться, как надевать эту эллинскую одежду. Отсутствие штанов меня не удивило, в племени, где я вырос, мужчины предпочитали юбки, а вот сандалии я надеть так и не смог. Множество тонких ремешков поставили меня в тупик, к тому же из-за раны я практически не владел левой рукой.

Вновь объявившийся Фестр неодобрительно посмотрел на мои босые ноги и что-то крикнул. Тут же появился мальчишка и, выхватив сандалии из моих рук, надел их мне на ноги и ловко обвязал ремешки вокруг икр.

Аромат пищи, распространявшийся по дому, настолько увлек мое воображение, что я еле сдерживался, чтобы не отшвырнуть мальчишку и не броситься бегом на кухню. Сонливость мою после бани как рукой сняло, и я почувствовал зверский аппетит. В трапезную, где меня уже поджидал мой знакомый эллин, я явился в самом замечательном состоянии духа.

По приглашению эллина я развалился на ложе, напротив того, в котором возлегал он сам. Аристокл поднял чашу с темным вином, плеснул из нее богам и подал мне. Вино оказалось приторно-сладким, совсем не по моему вкусу. «Жаль, — подумал я, — такого много не выпьешь».

Чувствуя себя неловко среди окружающей роскоши, я изо всех сил старался не ляпнуть что-нибудь обидное или неуместное. А чтобы меньше говорить, мне приходилось занимать рот едой, в результате чего я съел и выпил больше, чем способен переварить, и почувствовал себя преотвратительно. Насытившись, Аристокл велел позвать музыкантов.