ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

XVI век. Англией правит Мария Кровавая, ревностная католичка. По всей стране на кострах сжигают еретиков. Принцессе Елизавете, в которой Мария видит опасную соперницу, грозит обвинение в колдовстве. Е... Узы крови Крис Хамфрис Часть первая. СТАРЫЙ СВЕТ Пролог. ЭКСГУМАЦИЯ Лондонский Тауэр, 25 марта 1555 года Томас шагнул из света в темноту, из тепла — в холодный туман. Туман обтекал его, словно нащупывая слабое место, чтобы сквозь толстый плащ проникнуть к старой ране, которую разбередила эта ночь. Колено у него подломилось, и он пошатнулся. Чужая рука тотчас поддержала его под локоть. Отбрасывая ее, Томас неуклюже ступил вперед, потом еще раз и еще. Он безжалостно заставлял больную ногу работать. Хромоту ни от кого не спрятать, но все же здесь он — командир и не допустит, чтобы ему помогали. Идти предстояло недалеко — всего минуту по двору, заросшему травой. Может быть, и того меньше. Однако туман поглотил дорожку, и Томас понял это только тогда, когда случайно сошел с нее: землю покрывала корка изморози, которая хрустела иначе, чем гравий. На самом деле следовало пропустить вперед служителя Тауэра (как его зовут? Кажется, Такнелл?), но когда Томас, прибыв, сообщил ему о цели своего визита, на лице старого смотрителя отразился такой ужас, что Томас ожидал чего угодно, даже отказа. Подпись, поставленная на его пропуске, оборвала все протесты. Так всегда бывало с подписью Лиса. И теперь, когда они начали выполнять задание, важно было показать, кто тут главный. Особенно потому, что по простой одежде и коротко остриженным волосам и бороде было видно, что Такнелл — протестант. Они прошли примерно половину пути, когда из темноты вдруг вырвалась черная тень. Томас снова сошел с дорожки — и внезапно на него обрушились ворох перьев, трупный запах и демоническое карканье. Когда когти твари уже тянулись к его лицу, колено у него снова подломилось и он с криком шарахнулся назад,

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Перед Джанни снова предстал этот третий, добрый и мягкий Фуггер. Размахивая своей единственной рукой, он склоняет какой-то латинский глагол, помогая талантливому ребенку Джанни в его учении. Он снова вспомнил одну часть той саги, упоминание о которой всегда пробуждало в Фуггере стыд. Однажды он нарушил свою клятву и предал Жана и Анну Болейн — но потом искупил свою вину. В конце концов Фуггер спас Жану жизнь. Но теперь, по прошествии стольких лет, какая сила способна заставить его нарушить слово во второй раз?

На мгновение Джанни отчаялся. А потом пришло еще одно видение, изгнавшее все остальные. Во время тех уроков рядом с ним сидел друг детства. Друг детства, которому не хотелось учить латынь и греческий, но чье невнимание единственная рука любящего отца неизменно вознаграждала лаской.

Мария. Дочь Фуггера. Маяк во тьме. Единственное существо, которое Фуггер любил сильнее, чем Жана Ромбо.

— Думаю, ваше святейшество, я смогу найти способ. Карафа радостно улыбнулся. Он больше не стал уточнять, как к нему следует обращаться. В конце концов, очень скоро это обращение действительно будет относиться к нему.

— Сын мой, я ни на минуту не усомнился в том, что ты его найдешь.

* * *

Джанни смотрел, как иезуит подходит к трону, кланяется, целует кольцо. Он узнал того англичанина, как только увидел его в приемной. Томас Лоули был в числе учителей Джанни, когда он только приехал в Рим три года назад. Не стоило удивляться тому, что сам Джанни не был узнан: для Лоули он был всего лишь одним из сотни только что набранных мальчишек. Но Томас запомнился ему как типичный представитель своего ордена: добрый, терпеливый, терпимый. Его уроки преподавались с лаской, а не с поркой, к которой Джанни привык в Монтекатини Альто. Поначалу он наслаждался этим и делал немалые успехи. Но, взрослея, он понял, что это на самом деле — слабость. Именно поэтому Джанни рано бросил учебу, стремясь к более жесткой дисциплине регулярных писцов, подчинявшихся самому Карафе, который славился своим отвращением к иезуитам. У них Джанни мог меньше думать и больше делать. Гораздо больше.

Когда прошел первый шок, вызванный словами Карафы, Джанни понял, что никакое другое поручение не стал бы исполнять с такой готовностью. Казалось, будто вся предшествующая жизнь вела Джанни к этому моменту, словно стрелу, ищущую мишень. Тут ощущалась неизбежность предназначения. Грехи, совершенные его отцом, ошибочно проникнувшимся рвением к делу этой ведьмы, нанесли большой ущерб единой вере. Жан Ромбо уничтожил самую возможность борьбы в тот момент, когда протестантизм был еще неоперившимся птенцом. Он даже убил князя Церкви. И кому, как не его сыну, возместить ущерб, причиненный французским палачом? Шестипалая рука королевы Анны тяжким злом давит на всю его семью.