ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. О стихах Александра Алейника Собрание стихотворений и поэм Александра Алейника «Апология» включает в себя подборки из шести книг, писавшихся в общей сложности около 25 лет. Такого рода собрание при нормально разыгранной поэтической биографии выходит обычно под занавес, и зритель, внимательно следивший за развитием действия, не просто узнает героев спектакля, их интонации и жесты, но главным образом интересуется композицией, тем, в каких связях и сочетаниях герои оказались, — театральные бинокли наведены на резкость и картина приобретает окончательную четкость и завершение. Порой неожиданное завершение, — и в этом смысл эпилога и вознаграждение для зрителя. К сожалению, перед нами поэт, который отрывочно печатался в эмиграции и совершенно не печатался в России, и нет ничего утешительного в том, что он разделил судьбу сотен ему подобных. Тем более, что поэт в число подобных никак не входит. Он бесподобен по определению. Короче говоря, это первая книга А. Алейника, и потому, учитывая ее шестиактность (шестикрылость?), читатель должен быть готов как бы к одновременному просмотру всех действий и эпилога, суммирующего их. Эпилог — громко сказано и сказано для красного словца. Поэту едва за сорок, и будем надеяться, что его дальнейшее творчество обойдется без — продолжая театральную терминологию — четвертой стены (она же Кремлевская, она же Берлинская, она же Китайская). Итак, читатель должен быть готов к перегрузке, а автор к тому, что критика его обвинит в нерасчетливости и тут же, возможно, снисходительно похлопает по плечу: мол, понятно, слишком долго ты ждал сигнальной ракеты, оттого и атака твоя, дружок, слегка психическая. В снисхождении данный поэт не нуждается, тем более, что нерасчетливость в поэзии (едва ли — в прозе) може

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Хорошо ли тебе в теле? вывертам твоим?

Я ведь слабая преграда, знаешь, что ленюсь

говорить тебе «не надо», понимаю грусть.

Что ж, кропай покуда вирши, бормочи свое:

пальцы гнутся… ручка пишет… милое житье…

7 февр. 96

x x x

Красивая девушка «звонит» и глупости мне говорит,

сосулька по жести долдонит, на мартовском солнце горит,

и я, запустивший бородку, стишки сочиняющий хлюст,

смотрю на сосульку-сиротку — кузину сверкающих люстр.

Мне нравится легкая тема ветвей за ослепшим стеклом —

цветенья и шелеста схема, согретая хилым теплом.

Уже ветерок нагловатый землицей сырою пропах —

сплошной животворной усладой у первой травы на губах.

15 февр. 96

x x x

Вот цветочек, никнущий в вазе,

наверно жалеет, что вышел в князи

из грязи.

Вот ворбейчик на солнце шалеет

в золотом желе и

клее.

Ветер порывами —

Цветаева воздуха рыпается

рыбой.

Приятный денек триннадцатое марта,

с крыш улетают спиральки пара

в Урарту.

Мы ли во времени? оно ли в нас?

Ботинок впечатывается в наст,

а нога не видна…

3 марта 96

СОНЕТЫ

I

Вам, наблюдатели неба — тихоголосые поэты,

друзья цифры 12,

делающей «на караул»

при обмороке луны,

я напомню вам,

что скрипки обернулись нежною трухой,

а трубы перестали блестеть

в мягких чехлах закулисной пыли,

сплющенное молоко звёзд

высохло в жёлтой ломкой бумаге,

и только живчик-Моцарт

корешком розового бука

щекотит треснувшую берцовую кость

безмятежной красавицы.

II

А если меня спросят, я отвечу:

больше всего на свете я любил

попасть под майский дождь в Москве,

там Пушкин

уставился на девушек цветущих:

к их влажной коже прилипают блузки,

уже прозрачные от капель отягчённых

им свойственным весною ароматом,

что делит с ними мокнущий бульвар,

и площадь грезит прелестью их тел,

и в смехе их — притворное смущенье,

туманящее бронзовый покой

внезапно заблестевшего поэта,

на них взирающего через ямы глаз…

III

Как спрыгивает кошка в два удара —

так сердце останавливает бег:

дверь вдруг захлопнулась и ключ в замке оставлен,

а человек ушёл из стен родных,

их интерьеры рушит кислород

и не работает система отопленья,

как прочие системы. Этот дом

так изветшал, что никому не нужен,

его уже ремонтом не поправишь

и не загонишь тленье внутрь.

Пора ему на слом, пора…

Его с землёй дня через два сровняют,

пустырь же, что остался от него,

украсит травяной ковёр.

IV

В чистом поле растёт не что селянин посеял,

в небе летит что угодно, но только не птица,

и не рыба плещет в полынных водах,

не Исус, так Варавва очаровывает Север,

и печально видеть, как портятся лица,

не от времени — а плодят уродов.