ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Он был бойцом спецподразделения «Тарантул». Он был на войне, где убивал и убивали его. Потом он вернулся домой и обнаружил, что криминальные «бои местного значения» идут на улицах его родного городка. Тарантул Сергей Валяев СОРОК ПЕРВОЕ ДЕКАБРЯ Сегодня из полночного тумана петард и пробок. Может — бомб, однако не здесь, не рядом. Если кто-то гибнет, для уцелевших важно, чтобы это был некто незнакомый и далекий. Так лучше для самообмана. [1] Из праздников я больше всех любил Новый год. У него был запах мандарин, промерзлых елок, чистого снега, веселых воплей счастливых на ночь людей, холодного шампанского, серебряного дождика, надежд, иллюзий, стеклянных шаров, старой, комковатой ваты, тихих свечей, громких хлопушек, конфетти по всей комнате, гирлянд, шалых поцелуев… Потом Новый год отменили. Началась война. … Я, мертвый, лежу под низким чужим небом. Небо холодное, вечно декабрьское. Иногда в его прорехах мелькает сырое исламское солнце. Оно ахает ПТУРСами, лопается от танковых залпов, расцветает трассирующими пулями. Угарный дым тянется над руинами домов. От пепла и крови снег черный. Жаль, что не белый. Я бы уткнулся в него лицом, и быть может тогда боль ушла. Бо-о-оль. Она разрывает мою плоть. Я руками спешу помочь себе. Помогаю — в ладонях пульсирует, живет бескровный сплетенный комок кишок. Это мои кишки. Они липкие, белесые, родные, с розовыми прожилками. Я хриплю от боли и жажды — жизнь бы отдал за кусок чистого, утреннего, подмосковного снега. Не хочу умирать. Не хочу и не умею. Но вижу — над моей раной кружат снежинки. Они слетают в развороченную воронку моего непослушного тела и, пропитываясь кровью, не гаснут. Как кремлевские звезды на башнях. Не хочу превращаться в труп с набитым снегом и металлом брюхом. Под грязным, сторонним небом. Зачем жил почти двадцать лет? Чтобы пасть смертью храбрых? Я кричу от бессилия и ненависти. И криком помогаю себе — впихиваю

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Нет, — сказала Вирджиния.

— Я люблю тебя, — сказал я.

— Я прижгу тебя.

— Жги, сука, — прохрипел я, с усилием раздирая её ноги; потянул руку вниз.

— Пусти, дурак. Больно.

— Нет, не больно.

— Больно.

Она снова сдержала свое слово — боль прошила ладонь. Я, смеясь, поднялся. Она лежала — свет паруса осветил её, и я увидел оскал улыбки, провалы глазниц, заострившийся нос, темные пятна; мне показалось, что передо мной — разлагающийся труп…

Я вывалился с веранды в кусты. И меня выворотило наизнанку желчью ужаса и предчувствием её и своего будущего. Впрочем, выворотило меня от недоброкачественной пищи и того, что я выпил. Я совершенно не умею пить. Я блюю, когда выпиваю чуть больше, чем мне положено. Так я устроен. Как не все.

Меня неприятно швыряет на руль. На повороте зазевался и мою колымагу выбрасывает на встречную полосу. А впереди, вижу, чадит дизельный КамАЗ. С панельными блоками для новых домов, где будут проживать удачливые новоселы.

У каждого свои маленькие радости жизни. Если то, как мы живем, можно назвать жизнью.

Птичий вскрик в далекой стороне — ты тоже хочешь жить, девочка Полина. Не волнуйся, я тоже хочу выжить. Глупо и несправедливо быть раздавленным тупым и грязным железом после возвращения из ада…

Ревет фордовский мотор, рвет скорость машину, вывозит нас импортная лошадка в жизнь прекрасную и удивительную.

Боковым зрением вижу — скользит грязевой мазок борта КамАЗа, скользит и пропадает.

— Мамочки, — слышу я.

Я не отвечаю. Я молчу. В городках нашего детства не может быть страха.

Не может быть страха. Это я понял однажды, когда наш класс отправили оказывать шефскую помощь колхозу «Путь Ильича». Мы стали загружаться в заказной автобусик, и тут девочкам захотелось пить. Меня и Серова послали в магазин. Мы загрузили рюкзаки бутылками, и, когда громыхая ими, перебегали дорогу, нас переехал грузовик средних размеров.

Мы рухнули, погребенные газированной шипучей дрянью. Я лежал, помню, в луже, и смеялся от столь неожиданного приключения, абсолютно не испугавшись, а на моих губах был сладкий привкус. Как потом выяснилось, это был последний день из моего детства.

Меня просят притормозить. Вот и все — мы расстаемся навсегда, девочка Полина. Жаль. У неё жалкое и растерянное лицо, она что-то хочет мне сказать.

— Сегодня катаю бесплатно, — повторяю.

— Спасибо, — говорит она. — А как вас зовут?

Я называю свое имя. Зачем? В данном случае, проще назвать имя, чем не называть его.

— Алеша, а можно я вам… позвоню, — торопится.