ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Он был бойцом спецподразделения «Тарантул». Он был на войне, где убивал и убивали его. Потом он вернулся домой и обнаружил, что криминальные «бои местного значения» идут на улицах его родного городка. Тарантул Сергей Валяев СОРОК ПЕРВОЕ ДЕКАБРЯ Сегодня из полночного тумана петард и пробок. Может — бомб, однако не здесь, не рядом. Если кто-то гибнет, для уцелевших важно, чтобы это был некто незнакомый и далекий. Так лучше для самообмана. [1] Из праздников я больше всех любил Новый год. У него был запах мандарин, промерзлых елок, чистого снега, веселых воплей счастливых на ночь людей, холодного шампанского, серебряного дождика, надежд, иллюзий, стеклянных шаров, старой, комковатой ваты, тихих свечей, громких хлопушек, конфетти по всей комнате, гирлянд, шалых поцелуев… Потом Новый год отменили. Началась война. … Я, мертвый, лежу под низким чужим небом. Небо холодное, вечно декабрьское. Иногда в его прорехах мелькает сырое исламское солнце. Оно ахает ПТУРСами, лопается от танковых залпов, расцветает трассирующими пулями. Угарный дым тянется над руинами домов. От пепла и крови снег черный. Жаль, что не белый. Я бы уткнулся в него лицом, и быть может тогда боль ушла. Бо-о-оль. Она разрывает мою плоть. Я руками спешу помочь себе. Помогаю — в ладонях пульсирует, живет бескровный сплетенный комок кишок. Это мои кишки. Они липкие, белесые, родные, с розовыми прожилками. Я хриплю от боли и жажды — жизнь бы отдал за кусок чистого, утреннего, подмосковного снега. Не хочу умирать. Не хочу и не умею. Но вижу — над моей раной кружат снежинки. Они слетают в развороченную воронку моего непослушного тела и, пропитываясь кровью, не гаснут. Как кремлевские звезды на башнях. Не хочу превращаться в труп с набитым снегом и металлом брюхом. Под грязным, сторонним небом. Зачем жил почти двадцать лет? Чтобы пасть смертью храбрых? Я кричу от бессилия и ненависти. И криком помогаю себе — впихиваю

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Внизу был запах весенних одежд и призрачных будущих надежд.

— Ты дурак, — сказала она. — Там убивают.

— Ты, как моя мама, — улыбнулся. — Я не хочу быть, как все.

— Будь, как все, но живым.

— Но молекулой?

— Хочешь быть трупом?

— Нет, не хочу. И вернусь живым. Только проводи меня.

— Все это иллюзии, Алешенька, — сказала она. Из туннеля ударил порывистый ветер.

— Может быть, но ты меня проводи, — сказал я. Электропоезд мелькал окнами, как пустая рвущаяся кинопленка.

Она уехала в следующем.

Мы были бескомпромиссны, и все тогда казалось простым и возможным. Святая простота прошлого. Бремя настоящего.

Резкая трель. Машинально поднимаю трубку. Показалось, она звонит. Как раньше.

— Алексей, это я, — говорит мой отчим Лаптев. — Рад тебя слышать. Ты как?..

— Лучше многих.

— Молодцом…

Наши отношения спокойны и корректны. Такие отношения исключение из правила. Образцово-показательные отношения. У Лаптева одно занятное качество: он умеет привносить в обыденную жизнь элемент элегантной загадочности; такова его работа — торговля. Он ответственный работник и отвечает головой за целый областной торговый куст. Отчим, как и Серов-старший, тоже бог и царь подмосковных окрестностей. Он хозяин жизни и ему кажется, что может купить всё и всех. Даже меня.

Он сообщает, сегодня на даче меня ждут. Все были бы счастливы, если б я соблаговолил поприсутствовать.

— Зачем? — спрашиваю я. — Лучше без меня.

— Алеша, лучше с тобой, — смеется Лаптев. — Мама напереживалась…

— Ладно, — прерываю я. — Посмотрим.

— Постарайся, Алексей.

Даже смерть не спасает от пошлости жизни, даже смерть.

Включаю мотор — тени знакомых, обшарпанных домов наплывают на ветровое стекло. Дороги разбухли от таяющего снега и грязи, прохожие неловко и грузно прыгают через лужи, отражающих небо. Лица напряженные, больные и зависимые от местной власти, погоды, обстоятельств. На привокзальном пятачке старые чадящие автобусы, которые атакуют преждевременные дачники, и новые яркие торговые палатки, подчеркивающие убогость, нищету и заштатность городка.

Все знакомо и привычно. Я вернулся туда, откуда ушел? Зачем тогда уходил?

Заградительный взмах легкой руки. Я притормаживаю джип, открываю дверцу.

— Ой, я не вам.

— Тем не менее, — говорю я. — Бензин дорожает, а жизнь продолжается. Прошу.

У моей будущей пассажирки юное некрасивое лицо, через четверть века она будет хорошенькой мегерой своему мужу. Девочка садится, настороженно косится, нервно тормошит сумочку.

— Сегодня катаю бесплатно, — говорю я. — А почему я тебя не знаю?

— А мы на практике, — отвечает. — На вашем ковровой фабрике.

— Ааа, на «Розе Люкс».

— Где? — не понимают меня.

— Фабрика имени Розы Люксембург, мы её так называем. А тебя как зовут?

— Полина, — и поправляет волосы у виска.