ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Игра Лора Андронова — Следующий! — протянул равнодушный голос, и бесконечная очередь продвинулась еще на шаг вперед. Ив переместилась вместе со всеми и оказалась на нижней ступеньке лестницы, ведущей в небольшую овальную комнату, посредине которой возвышался массивный стол о трех тумбовидных ногах. За столом восседал немолодой мужчина с продолговатым породистым лицом, обрамленным тугими локонами лилового парика. Немного поодаль парило плотное облако, в глубине которого загорались и гасли красные искорки. Длинные ножки-щупальца, тянувшиеся из середины призрачного тельца, делали его похожим на летучую медузу. — Следующий! — повторил мужчина, не отрывая взора от бумаг, которыми был завален стол. В его монотонном голосе послышались нетерпеливые нотки. От очереди отделился согбенный седоволосый негр и подошел к столу. — Имя? — Джон Хопкинс, — прошелестело облако. — Пол? — Мужской. — Возраст? — Восемьдесят семь местных. — Слишком стар. Следующий! Старик медленно растаял в воздухе, а его место занял бледный юноша скандинавского вида. — Имя? — Ольгерд Хансен. — Пол? — Мужской. — Возраст? — Девятнадцать местных. — Отлично! — Боюсь, что нет, — заколыхалось облако. — Врожденный порок сердца. Может не выдержать. — Да. Брак. Следующий. Следующим в очереди стояло странное толстенькое существо с пушистым заячьими ушами. Существо сопело и затравленно озиралось. — Имя? — снова завертелась бюрократическая мельница. — Ииххну Йонк-Йосс. — Пол? — Средний. Лицо человека в лиловом парике страдальчески искривилось. С видом великомученика он поднял голову и неодобрительно воззрился на длинноухого Ииххну. — Кто это? Облако весело заискрилось. — Импус степной, обыкновенный. Отличается умом и кр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Обитала Ив в мансарде одного из домов старого города, доставшейся ей в наследство от троюродной бабушки.

— Там очень хорошо сочиняется, — объясняла Ив родителям, — витает дух старины.

Однако, проживание в мансарде, казавшееся ей поначалу столь романтичным, на поверку оказалось довольно тягостным: осенью протекала крыша, зимой приходилось покупать дрова и топить коптящую буржуйку, весной почему-то начинали плесневеть стены. Летом было почти хорошо, если не считать многочисленных тараканов, набегавших неведомо откуда.

С работой тоже не было все в порядке. Поначалу в школе, куда Ив попала по распределению, ее встретили радостно:

— Милочка! Вы к нам очень вовремя! Очень! — восклицала представительная директриса, — Подрастающее поколение именно сейчас, на пороге широчайших возможностей, начинает придавать огромное значение иностранным языкам! Они тяну-тся! Тянутся к знанию!

Ив имела глупость поверить директрисе, однако, первые же уроки расставили все по своим местам. Подрастающему поколению не было никакого дела ни до диалогов веселых берлинцев, ни до зубодробительной немецкой грамматики, ни до загадочного Зюскинда. Здоровенные юнцы и юницы шумно переговаривались, перебрасывались записками, хохотали и даже пытались слушать радио, предполагая, что молодая учительница едва ли сможет им помешать. На перемене к Ив подошел широплечий подросток, значившися в журнале как Виталий Чирский и, покровительственно глядя на нее сверху вниз, посоветовал:

— Вы бы это. Того. С немецким-то. Фашистский язык ведь. Кто ж его учить-то будет?

— Все будут, — хмуро ответила Ив, хотя и испытывала по этому поводу определенные сомнения.

— Я вот вам что скажу. Некогда мне такой ерундой заниматься, как на ваши уроки ходить, — он вынул из кармана смятую пятерку и бросил ее на стол, — Это вам. Чтобы не обидно было.

Ив изменилась в лице. Брезгливо подняв бумажку, она разорвала ее на две половинки и демонстративно смахнула в мусорник.

В тот же вечер в школу явилась мамаша Чирского — немного оплывшая крашеная блондинка с тухлым взглядом. Несмотря на раннюю осень, она была облачена в шубу, за длинношерстный рукав которой цеплялся улыбающийся Виталий.

— Неправильно себя ведете, — осуждающе проговорила она вместо приветствия, — талантливым детям надо давать свободу роста.

Ив слегка улыбнулась.

— Хамка! Она смеется! — мгновенно вскипела мамаша, — Молоко на губах не обсохло, а туда же — учить! Своих детей нет, вот на чужих и отыгрывается…

Пламенная, но довольно бессвязная речь лилась еще минут десять. В ней было упомянуто все — бессмысленность изучения немецкого языка, распоясавшиеся учителя, выжимающие из несчастных отроков последние соки, явная некомпетентность некоторых слишком молодых и нахальных педагогов.