Я позволяю себе погрузиться в состояние, родственное медитации, – возможность созерцания этой красоты словно заворожила меня, окутала каким-то волшебным заклятием.
И вдруг я натыкаюсь на портрет незнакомой мне женщины. Ее блестящие черные волосы, расчесанные на прямой пробор, пышными локонами окружают лицо. Его черты соблазнительны и своеобразны – высокие скулы, рот, изогнутый, словно лук Купидона, и очень черные умные глаза. Слегка наклонившись вперед и подперев одну щеку рукой, она оставляет впечатление человека, занятого каким-то очень важным разговором. Простого покроя атласное платье выделяется на скучном фоне диванчика, единственное украшение – нитка безукоризненно подобранных жемчужин. Ее лицо никому не знакомо в отличие от других и даже не так привлекательно, но по какой-то причине оно, несомненно, больше всех притягивает взгляд. Я поднимаюсь со скамьи и подхожу к фотографии. Подпись – «Женевьева Дарио. Париж, 1934».
Но тут моему уединению приходит конец.
– Так вот вы где! Мона послала нас разыскать вас. – В комнату, повиснув на руке моего недовольного мужа, вваливается Пенни.
«Только спокойствие!» – мысленно напоминаю я себе, прикладываясь к бокалу столь необходимого сейчас шампанского.
– Привет, Пенни! Я тут просто наслаждаюсь выставкой.
Приблизившись, она грозит мне перед носом пальчиком.
– А знаете, Луиза, вы большая шалунья! – И, подмигнув моему мужу, она обращается уже к нему: – И как только вы разрешаете ей пить? Да что там говорить, оба вы, негодники такие, друг друга стоите!
Мы с мужем молча переглядываемся. Неужели опять понеслось?
А между тем Пенни приближается плотнее и понижает голос до сценического шепота:
– Должна вам сказать, выглядите вы просто изумительно! А это… – Она щупает ткань моего платья. – Это совсем даже недурно. Знаете, обычно подобные вещи смотрятся как абсолютное барахло, а это довольно миленькая штучка. У меня дочка в мае должна родить, так она просто с ног сбилась – ищет что-нибудь подобное, такое, в чем можно было бы пока ходить.
Я чувствую, как вся кровь отливает у меня от головы. А Пенни как ни в чем не бывало улыбается:
– Вы, наверное, так счастливы!
Я с трудом проглатываю ком в горле и выдавливаю из себя:
– Я не беременна.
Она недоуменно морщит лобик:
– Простите, не поняла…
– Я не беременна, – уже громче повторяю я.
У моего мужа вырывается нервный смешок.
– Когда она забеременеет, вы, Пенни, узнаете об этом первой, уверяю вас.
– Нет, первой об этом узнаю я, – говорю я, и он опять смеется, на этот раз уже чуточку истерично.
Пенни продолжает глазеть на меня в изумлении и бормочет:
– Но это платье!.. Простите, я думала… Оно так…
Я поворачиваюсь к мужу.
– Милый?
Милый, похоже, нашел, куда отвести взгляд, – стоит и пялится в пол.
– Картошка, – говорю ему я.






