ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Повесть «Земля» — философско-ироническое исследование будущего. Сначала я хотел назвать эту повесть «Когда не везет». Название как название, не хорошее и не дрянь. Но потом я придумал кое-что получше. То есть это мне показалось, что получше, на самом деле было тоже плохо: «Как Земля меня обидела». В поисках более приличных вариантов я шатался по Курортному Сектору, бродил по пустынным в дневное время переходам, спасаясь от духоты в иллюзорных оазисах криогенных «пятачков» и под трубопроводами клубниколы, и наконец мне пришла в голову мысль, что названия, начинающиеся с вопросительных местоимений, исполнены наивной двусмысленности. Тогда я назвал будущую повесть «Земля». Хотя самое верное было бы — «Роняю грустные слова…». О героях моей повести… ОН поначалу назывался безлико и плоско: Наш Герой. Очень быстро я понял, что все повествование на такой бодряческой ноте не выдержу, и переименовал главного персонажа в Олега. Почему в Олега — черт его знает. Имя это мне никогда особенно не нравилось. Затем в повесть постучалось отчуждающее прозвище Тот: я хотел, чтобы всем была понятна полная несовместность действующего лица и меня самого. Вспомнив, что так же звали одно грозное божество и — попутно — даже целую семью, описанную известным венгерским писателем прошлого века, я испугался и отрекся от новой идеи, а потом вдруг вытащил карманный комп и набрал четыре буквы. На экранчике высветилось слово «Фант» — сокращение от «фантом». Слово, без сомнения, дурацкое. Своего сына я бы так не назвал… Героиню наречем Иолантой. Есть тут одна причина, но о ней в конце. Свою дочь (которая не родится никогда: Неприятность отразилась и на мне) я тоже так не назвал бы… Кстати, слова «Фант» и «Иоланта» откровенно созвучны. Похоже, я попался на удочку дурного вкуса. — Вот, к примеру, у меня родственник есть, — ни с того ни с сего начал этот полнокровный че

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нет-нет, не обижайтесь, я не вас имел в виду, вы, разумеется, не праздный человек, а совсем наоборот — и вообще, писатели у нас в почете. Но войдите в мое положение! Я не могу, не имею права делать для вас исключение. Ох, прямо беда! Свалились на мою голову. Взрывы припоминаете, время тратите почем зря, и свое, и мое, вот что бы вам… — тут глаза жреца астрономической матчасти зажглись каким-то нежным блеском, а голос приобрел вкрадчивый оттенок, — что бы вам прийти, как нормальному посетителю, в положенное время, заплатить, как все, положенные двадцать пять рублей за экскурсию, — и мы вас впустим. Даже — в плане исключения и в знак уважения к Союзу писателей — помимо экскурсии, в индивидуальном порядке. Да что говорить, хоть сегодня пустим, но все-таки светосвод не сможем включить — он на профилактике.

Директор, видимо, обладал даром ясновидения и смотрел в карман Фанта, где, как мы знаем, лежали именно двадцать пять рублей. А нашему герою внезапно стало скучно. Очень скучно и тягостно. Словно прозрев, он вдруг понял, что душа человеческая отнюдь не всегда интересна, хотя во многих случаях прозрачно ясна, что ее побуждения зачастую одномерны, а слабости не зависят от занимаемого телом положения. И если минуту назад Фант мог начать звонить в какие-нибудь высокие местные инстанции, требовать, жаловаться, инсценировать катастрофу и срыв командировки, добиваться связи с Центром, уповая, конечно, не на связь, которой лучше не надо, а на эффект мнимой угрозы… И если день назад он мог с готовностью вытащить из кармана заветные двадцать пять рублей и даже радоваться тому, что в воздухе не запахло, скажем, полусотенной… То сейчас, сегодня, сию минуту… Фант ощутил сосущую пустоту в груди и вышел. Устало сказал: «Всего хорошего» — и вышел вон.

— Пошли, — бросила ему Иоланта внизу, даже не спросив о результатах. Ей давно все было ясно. И только когда они отошли к лифтам, не отошли — стыдливо удалились, поинтересовалась:

— Что хоть сказал-то он?

— Да так… Санитарный день, мол, и баста. А потом о двадцати пяти рублях заговорил. Якобы плата за экскурсию. Пустит-де когда угодно, лишь бы уплатили.

— Пошел он знаешь куда?! — возмутилась Иоланта. И даже застыла на месте, ужаснувшись. — Ты хоть имеешь представление, сколько на самом деле билет стоит?

— Ну сколько?

— Три рубля! И то — с правом посмотреть в любой телескоп!

— Я примерно так и думал.

— Ду-у-умал… Раньше думать надо было! В Курортном Секторе. Не-е-т. Я теперь оттуда — ни ногой, хоть ты меня клещами тяни. Это ж надо такое: четвертной билет! Да еще послереформенный! Серьги с натуральной бирюзой — моя давняя мечта — и того меньше стоят. Чтобы заработать двадцать пять послереформенных, я полмесяца трудиться должна. Да я за четвертной сама Обсерваторию открою.