С колотящимся сердцем я укрылся в последнем зале за стеллажами. Меня окружали тысячи томов, миллионы слов, целая вселенная литературного вторсырья — выброшенные книги, проданные книги, никому не нужные книги. По случайности я попал в американскую секцию, и когда мой взгляд скользнул по корешкам, как вы думаете, какое название бросилось мне в глаза? «Новый колосс», моя собственная надгробная плита на этом кладбище. Столь невероятное совпадение явилось для меня страшным ударом, я воспринял это как знамение.
Почему я купил книгу? Не могу тебе сказать. Притом что я не собирался ее перечитывать, мне важно было ею обладать. Как предметом, как физическим объектом. Каких-то пять долларов за первое издание в твердом переплете, с фиолетовым форзацем и даже в суперобложке с моей фотографией: портрет художника в безмозглой молодости. Сфотографировала меня, как сейчас помню, Фанни. В объектив смотрит бородатый, длинноволосый двадцатисемилетний оболтус с неправдоподобно честным и одухотворенным выражением лица. Ты знаешь это фото. В тот день, увидев его, я чуть не расхохотался.
Когда опасность миновала, я вышел на улицу, сел в машину и поехал домой. Из Беркли пора сматываться, и поскорее. После того как я чуть не столкнулся нос к носу с Кэлом Стюартом, я вдруг осознал всю уязвимость своего положения. Дома я сел в гостиной и положил перед собой купленную книгу. В голове ни одной свежей мысли. Вроде надо уезжать, но как бросить Лилиан? Я уже почти потерял ее, но расстаться с ней насовсем было выше моих сил. Сидя на диване, я тупо пялился на суперобложку своего романа, как человек, уткнувшийся в глухую стену. Я так и не начал писать книгу про Димаджио; я потратил больше трети шальных денег; я окончательно потерял веру в себя. Раздавленный этими тяжелыми мыслями, я ничего не видел перед собой. Так прошло, наверно, около часа, а затем этот детский рисунок статуи Свободы на супере — помнишь? — зацепил-таки мое внимание, и в мозгу сработала какая-то пружинка. Так мною впервые овладела эта идея, а дальше пошло-поехало, и очень скоро у меня созрел в подробностях довольно сумасшедший план.
В тот же день я закрыл несколько банковских счетов, а утром ликвидировал остальные. Для осуществления моего плана требовалась наличность, а значит, следовало пересмотреть прежние обязательства: деньги, предназначенные для Лилиан, теперь нужны были мне самому. Угрызения совести по поводу нарушенного слова мучили меня не слишком долго. Я уже выдал ей шестьдесят пять тысяч, немалые деньги, она и на это-то не рассчитывала. А что касается остатка, девяносто одной тысячи, то я ведь не собирался потратить его на себя. Моя цель была продумана еще глубже, чем мой план.






