От Лилиан я знал, что он был солдатом во Вьетнаме и что война вывернула его наизнанку, домой он вернулся с новым взглядом на Америку, на большую политику, на собственную жизнь. Поразительная штука: из-за этой войны я, пацифист, оказался за решеткой, а он, отвоевав, пришел к тем же убеждениям. Мы оба стали писателями, оба считали, что страна нуждается в фундаментальных переменах. Вот только я скис, начал пописывать пустые статейки и претенциозные эссе, а Димаджио продолжал развиваться, двигаться вперед и нашел в себе смелость осуществить свои идеи на практике. Я не хочу сказать, что надо сжигать поселки лесозаготовителей, просто я завидовал человеку дела. Сам я пальцем не пошевелил для достижения какой-нибудь цели. Только и умел брюзжать да возмущаться, так сказать, пылал праведным гневом, а голову пускай подставляют другие. Я был лицемером, в отличие от Димаджио, и, сравнивая себя с ним, я испытывал чувство стыда.
Моим первым побуждением было написать о нем, как он написал о Беркмане, — только лучше, глубже, тоньше. Я хотел посвятить ему такую большую элегию в форме книги. Сделать это не столько для него, сколько для спасения своей души, тогда его смерть была бы не напрасной. Мне пришлось бы переговорить с множеством людей, в поисках информации исколесить всю страну, встретиться с его родней, товарищами по оружию, друзьями и подружками, членами общества «Дети планеты» и еще бог знает с кем. На такую книгу могли уйти годы, но в этом-то и заключалась главная интрига: Димаджио не покинет нас, покуда им занимаются. Я как бы отдавал ему свою жизнь, взамен же он возвращал мне мою собственную. Я не рассчитываю на твое понимание — сам с трудом себя понимаю. Когда двигаешься наугад, когда хватаешься за соломинку, любой мираж кажется спасительным оазисом.
Из этой затеи ничего не вышло. Несколько раз я начинал беглые заметки, но дальше — не мог сосредоточиться, собраться с мыслями. Не знаю, в чем тут было дело. То ли еще надеялся вернуть Лилиан, то ли потерял веру в себя как в писателя. В общем, стоило мне взять ручку, как меня прошибал холодный пот и темнело в глазах. Как тогда, на пожарной лестнице. Такие же паника и беспомощность, такое же искушение уходом в небытие.
А затем случилось вот что. Я шел к своей машине по Телеграф-авеню и вдруг увидел знакомое лицо. Это был Кэл Стюарт, редактор нью-йоркского журнала, в котором я опубликовал пару статей в начале восьмидесятых. Впервые со времени приезда в Калифорнию возник человек из моей прошлой жизни, и от одной мысли, что меня сейчас окликнут, я оцепенел. Стоит хоть кому-то узнать мое местонахождение, и мне конец. Я нырнул в ближайшую дверь и оказался в букинистическом магазине — шесть или семь залов, высокие потолки.






