Я ей уже объяснял, что, если дело попало в Трибунал, спасти человека почти невозможно. Разве что заступятся Робеспьер или Вадье…
– Жорж не сможет п-помочь, – помолчав, добавил Камилл. – Ему сейчас надо спасать Фабра д-д'Эглантина, и д-дай бог, если он и вправду существует, чтобы это уд-далось. Юлии лучше в-всего уехать из П-парижа, вам, кстати, тоже…
– Всенепременно, – кивнул я, думая совсем о другом. – Шарль, как там с пропуском в Тюильри?
Белые, неряшливо покрашенные стены стыдливо прятались под трехцветными драпировками. Долгие ряды скамеек амфитеатром спускались вниз, где в окружении знакомых лупоглазых бюстов стояла высокая черная трибуна. Из-под побелки потолка стыдливо проглядывали силуэты полуобнаженных нимф. И над всем этим чернели громадные буквы, казалось, готовые обрушиться на переполненный зал. «Французская Республика, Единая и Неделимая. Свобода, Равенство, Братство – или Смерть». И здесь, в зале Конвента, в сердце Революции, выбор для собравшихся был тоже весьма невелик…
Места для публики были устроены сзади, в некотором удалении от последнего ряда. Под сводами зала стоял легкий гул, и приходилось прилагать усилия, чтобы расслышать очередного оратора. Но делать этого явно не стоило. Худой маленький человечек в черном камзоле с большой трехцветной перевязью уже с полчаса обещал «сорвать покрывало» с некоего заговора, грозившего самому существованию «Единой, Неделимой». Поскольку покрывало никак не хотело срываться, оратор дважды доставал кривой турецкий кинжал и приставлял его к груди, обещая «полить кровью истину». Собравшиеся, однако, никак не реагировали на это предложение, и я решил, что подобные заявления здесь в порядке вещей. Похоже, остальные думали сходно. Не только публика на галерке, но и граждане депутаты переговаривались, писали записки, а то и просто читали газеты. Человечек дернул шеей, вновь выхватил кинжал… Я отвернулся.
– У вас совершенно замерзший вид, – заметил Вильбоа, деловито водивший свинцовым карандашом по бумаге. – Вам надо было выпить кофе. Или, гм-м, граппа…
Я мечтательно вздохнул. Глоток граппа… Или даже два…
– Увы, не успел! Боялся опоздать. Вы правы, замерз изрядно. Это доказывает, Шарль, что ремесло шпиона не только гнусно до невозможности, но и опасно для здоровья.
Вильбоа хмыкнул и вновь уткнулся в бумагу. Похоже, журналист счел все сказанное шуткой. Я, конечно, шутил. Отчасти…
Напротив огромного дома на улице д'Орсе, где проживал гражданин академик, кто-то установил нелепую чугунную скамейку, сидеть на которой не рекомендовалось даже в хорошую погоду.






