ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Юная Фьора росла, не зная печали, в доме своего приемного отца – богатого флорентийца, скрывавшего от всех трагическую тайну ее рождения. Французский посланник Филипп де Селонже, узнавший эту тайну... Флорентийка Жюльетта Бенцони Пролог Эшафот. Дижон, 1457 год Древняя римская дорога привела к крепостным стенам. Франческо Бельтрами пришпорил свою лошадь, и она понеслась рысью, словно стремясь поскорее оказаться в конюшне. Небольшая группа сопровождающих его людей с нагруженными мулами тоже ускорила свой ход. Молодой флорентийский торговец любил Бургундию и ее великолепные вина, но особенно ее столицу Дижон, один из красивейших городов Европы, построенный герцогами, но, к сожалению, редко ими посещаемый. Умевший с детских лет распознавать красоту в окружающих его вещах, Франческо любовался городом с его разбросанными цепью башнями, домами под остроконечными, как шутовской колпак, крышами, его особняками, больше похожими на крепости и изобилующими узкими бойницами, массивными воротами, внутренними мощеными двориками, его храмами, колокольнями, шпили которых тянулись, как крестный ход, и, конечно, восхищался герцогским дворцом, построенным в форме шкатулки, над которым возвышались донжон – главная, самая высокая башня замка, и золоченый шпиль часовни, где были размещены гербы тридцати одного рыцаря ордена Золотого Руна, ордена, ставшего известным не только во всех христианских королевствах, но и за их пределами. Справедливости ради стоит добавить, что не только памятники привлекали внимание флорентийца. Некий постоялый двор на улице Порт-Гийом занимал особое место на пути его следования. Здесь он постоянно останавливался во всех своих поездках во Францию и Фландрию. Он высоко ценил не только кулинарные способности хозяйки заведения, но и комфорт, соперничающий, если не лучший, с другими частными отелями, и, конечно, радушный прием папаши Гуте и его жены Бертиль, оказываем

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Фьора не раз любовалась диковинками, находящимися в этих шкафах: редкими книгами в драгоценных окладах, разноцветными яркими эмалями, изделиями из серебра и золота, слоновой кости, статуэтками и танцовщицами из светящейся алебастры и многими другими прекрасными вещами.

Франческо открыл позолоченным ключиком, висящим у него на шее, один из шкафчиков и достал серебряный ларчик, похожий на ковчег, поставил его на стол, открыл его и благоговейно вынул женский кружевной головной убор, последний убор Мари де Бревай. Мгновение смотрел на него, затем прикоснулся к нему губами. Когда он обернулся, Фьора заметила, что руки его дрожали, а на глазах были слезы.

– Позволь мне! – прошептал он.

Убрав назад черные волосы дочери, он закрепил головной убор почти у корней волос, закрыл лоб кружевом убора, затем поставил около портрета зеркало и подвел Фьору к нему.

– Смотри! – только и сказал он.

Кружева немного пожелтели, но лицо, отраженное в зеркале, и лицо на портрете были удивительно похожи. Та же нежная розовая кожа, тот же рот, тот же тонкий нос и особенно те же лучистые серые глаза.

– Ну что? – спросил Франческо. – Ты все еще считаешь себя некрасивой?

– Не… нет. Но почему я не блондинка, как она? Если бы у меня были золотистые волосы, я бы не сомневалась, что поэты меня будут воспевать и, возможно, я могла бы однажды стать королевой турнира!

– Как донна Симонетта? – улыбнулся Франческо, и веселый уголек вспыхнул в его глазах. – Я надеюсь, моя дочь не будет до глупости ревнивой? Действительно, вся Флоренция любуется этой восхитительной женщиной, но до тех пор, пока наш Лоренцо не женился на донне Клариссе.

– Она рыжая! – упрямо уточнила Фьора.

– Рыжая… и не очень красивая. А до свадьбы вся Флоренция не сводила глаз с Лукреции Донати, которую любил Лоренцо и которая темноволосая, как и ты.

Тем же осторожным и почти благоговейным жестом Франческо снял кружевной головной убор и собирался снова спрятать его, как Фьора остановила отца.

– Отец! Что это за темные пятна?

Франческо побледнел и растерянно посмотрел на дочь. Он поспешно убрал реликвию, закрыл шкатулку и поставил ее на место. Подойдя к портрету, казалось, впитавшему весь свет этого прекрасного утра, он собирался убрать и его, но Фьора запротестовала:

– Разреши мне еще посмотреть на нее! – взмолилась она. – Я так мало о ней знаю. Ни ты, ни Леонарда никогда мне о ней не говорили. Мне известно только одно: это была благородная дама из Бургундии.

– Ты знаешь, ее история очень грустная, даже мучительная. Мы очень редко вспоминаем ее с Леонардой. А ты еще слишком молода…

– Никогда не рано узнать что-либо о своей матери. Только вы можете мне рассказать о ней, и теперь вот это изображение. Но оно мне ничего не говорит, ведь мессир Сандро скопировал лишь мое лицо.