ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Юная Фьора росла, не зная печали, в доме своего приемного отца – богатого флорентийца, скрывавшего от всех трагическую тайну ее рождения. Французский посланник Филипп де Селонже, узнавший эту тайну... Флорентийка Жюльетта Бенцони Пролог Эшафот. Дижон, 1457 год Древняя римская дорога привела к крепостным стенам. Франческо Бельтрами пришпорил свою лошадь, и она понеслась рысью, словно стремясь поскорее оказаться в конюшне. Небольшая группа сопровождающих его людей с нагруженными мулами тоже ускорила свой ход. Молодой флорентийский торговец любил Бургундию и ее великолепные вина, но особенно ее столицу Дижон, один из красивейших городов Европы, построенный герцогами, но, к сожалению, редко ими посещаемый. Умевший с детских лет распознавать красоту в окружающих его вещах, Франческо любовался городом с его разбросанными цепью башнями, домами под остроконечными, как шутовской колпак, крышами, его особняками, больше похожими на крепости и изобилующими узкими бойницами, массивными воротами, внутренними мощеными двориками, его храмами, колокольнями, шпили которых тянулись, как крестный ход, и, конечно, восхищался герцогским дворцом, построенным в форме шкатулки, над которым возвышались донжон – главная, самая высокая башня замка, и золоченый шпиль часовни, где были размещены гербы тридцати одного рыцаря ордена Золотого Руна, ордена, ставшего известным не только во всех христианских королевствах, но и за их пределами. Справедливости ради стоит добавить, что не только памятники привлекали внимание флорентийца. Некий постоялый двор на улице Порт-Гийом занимал особое место на пути его следования. Здесь он постоянно останавливался во всех своих поездках во Францию и Фландрию. Он высоко ценил не только кулинарные способности хозяйки заведения, но и комфорт, соперничающий, если не лучший, с другими частными отелями, и, конечно, радушный прием папаши Гуте и его жены Бертиль, оказываем

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Невозможно выразить словами отчаяние Мари. Боль от разлуки была так сильна, что какое-то время мать опасалась за ее рассудок. В течение длительного времени девочка чахла на глазах. Понадобилось несколько месяцев, чтобы она оправилась от разлуки с братом.

Жан отсутствовал четыре года и вернулся домой под Рождество. Из пажа он превратился в оруженосца монсеньора Карла. Что касается Мари, то за это время она обучилась пению, танцам, музицированию и ведению хозяйства. Красота ее расцвела с такой силой, что со всех сторон посыпались предложения руки и сердца. Она отказывала всем, уверяя, что не хочет покидать родительский дом, где так счастлива.

По возвращении Жана события приняли серьезный оборот. К несчастью, у меня было предчувствие насчет отношений этих двух детей. Как только они снова встретились, то больше не расставались. Они сидели всегда рядом, держась за руки, и все чаще и чаще старались уединяться. Совершали длительные конные прогулки. Однажды ночью… произошла драма. Я очень сожалею, но и я был ее виновником.

Антуан Шаруэ отошел от стола и устроился около камина, вытянув над огнем свои худые руки, которые снова начали дрожать.

– В тот вечер Жан обучал Мари очень грациозному придворному танцу, в котором встречались весьма смелые па. Я заметил некоторое смущение, когда они встречались взглядами и касались друг друга. Я заподозрил неладное и понял, что не усну до тех пор, пока не поговорю с Жаном. Необходимо было убедить его завтра же вернуться к монсеньору де Шароле. Я взял свечу и отправился в его комнату, находившуюся в одной из башен, то есть на достаточном отдалении от покоев остальных членов семьи.

Подойдя к двери, я увидел полоску света и обрадовался, что не придется будить молодого человека. Очень тихо я открыл дверь, думая застать его за чтением или подготовкой ко сну. Увы, то, что я увидел, было одновременно ужасно и потрясающе: на большой кровати, под красным пологом, при нежном свете свечи Жан и Мари любили друг друга…

Не знаю, что бы вы сделали на моем месте. Несомненно, я должен был броситься в комнату, вырвать Мари из этих объятий, где она, казалось, вкушала несказанное счастье. Я не смог этого сделать. Мгновение я смотрел на них, ничего не замечающих и погруженных в свою любовь… затем осторожно закрыл дверь и совсем тихо вернулся к себе, чтобы молиться остаток ночи. Грех уже был совершен, и несколько часов больше или меньше уже ничего не изменили бы.

На рассвете я снова пришел к Жану. На этот раз он был один. Я сказал ему, что все видел, и приказал, именем господа, немедленно покинуть этот дом, если он не хочет впасть в еще больший грех. Он не протестовал. И только сказал: «Мы любим друг друга, и ничто и никто не сможет помешать нам». Тем не менее он согласился уехать.