ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Офицер-десантник, прошедший через афганскую и две чеченские войны, потерявший там самых близких своих друзей, товарищей по оружию, уходит в отставку. Всё у него рушится: и вера в офицерскую честь,... Иван Иванович Евсеенко Отшельник Вот и все! Вещи уже были собраны, уложены в рюкзак, и Андрею оставалось лишь посидеть в молчании в бывшей своей квартире на дорожку, а потом бросить ключ в почтовый ящик, как о том они договорились с новым ее владельцем, – и уйти. Он не стал медлить: присел на несколько мгновений у порога на старенький табурет, который тоже оставлял в наследство новому хозяину, потом поднялся, вздохнул и привычно, по армейской военной сноровке забросив рюкзак за плечи, без всякого сожаления и раскаяния вышел за порог. Побег он замыслил давно, еще два года назад, когда вернулся, серьезно и опасно раненный, с третьей своей по счету войны. Вернулся, правда, не сюда, не в эту малюсенькую «хрущевку» на пятом этаже блочного шатающегося на ветру дома, а в просторную трехкомнатную в военном городке. Его вроде бы ждали: и жена, и почти уже взрослая шестнадцатилетняя дочь неподдельно обрадовались, что он вернулся, что живой, хотя и раненый, слабый, едва-едва передвигающийся на ногах при помощи аптечной, немного коротковатой палки, которой он обзавелся еще в госпитале в Ростове. Но Андрей сразу почувствовал, что что-то здесь не так, что «в этом доме пахнет воровством». Жена, прильнув к нему раз-другой пышным надушенным дорогими духами телом, даже заплакав, быстро отстранилась, стала звонить куда-то по мобильному телефону, а после и вовсе убежала из дому, сославшись на срочные, совершенно неотложные дела. – Ты располагайся, – бросила она уже на ходу, от порога. – Я буду вечером! Можно было подумать, что они виделись с ней не дальше как сегодня утром, а не два года тому назад, когда он уехал в последнюю свою командировку, опять на войну, опять в город Грозный. Неужто н

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Ну, где твоя Найда? – спросила Наташа, придерживая Воронка, который и здесь, в просеке, разохотился на веселую, бодрую рысь.

– Проедем еще немного, – ответил ей Андрей, – вон там за дубом, в низинке.

Наташа и стала править Воронка в низинку мимо Партизанского дуба, в старости своей не чувствующего еще весны и тепла. Он был по-зимнему черный и мрачный, не торопился выкидывать почки, распускать листья, ждал тепла настоящего, майского, а то и июньского. И особенно черным был сук, на котором, казалось, и сейчас при дневном ярком свете виделся казненный Венька-полицай.

– Вот на этом суке старик и повесился, – не вдаваясь в подробности, начал Андрей рассказывать Наташе о печальном своем знакомце.

Наташа слушала молча, ни разу Андрея не перебила, не задала ни единого попутного вопроса, а лишь все поглядывала и поглядывала на черный обломанный сук. Воронок тоже изредка вскидывал на него голову, прижимал уши и опять норовил перейти на рысь, словно стараясь как можно скорее увезти Андрея и Наташу от этого страшного места.

– Женщины во всем виноваты, – вдруг глубоко и сочувственно к старику вздохнула Наташа.

– Почему? – удивился Андрей ее приговору.

– Потому, что женщины – бабы, – ответила Наташа.

Соглашаться Андрею с ней никак не хотелось, но еще больше не хотелось спорить и вообще говорить о старике, портить такой хороший солнечный день – первый день их совместной с Наташей семейной жизни.

Да и некогда уже было. В низинке между луговых кочек и реденького осинника мелькнула могила. Андрей попросил Наташу попридержать Воронка, спешился и первым пошел к ней, прокладывая новую тропинку по голубым подснежникам, которые стелились у него под ногами и были похожи на лесное озеро. Минутами Андрею казалось, что он идет по воде, проваливается в ней, тонет, не находя земной тверди. Он невольно останавливался, оглядывался назад, чтоб посмотреть, идет ли за ним Наташа и не опасно ли ей идти по этому бездонно глубокому озеру. Она шла, но намеренно не догоняла Андрея, словно ей хотелось побыть одной, вдоволь насладиться весенним днем, солнцем, надышаться лесным воздухом, ничуть не боясь утонуть в неожиданно открывшемся ей озере. Колокольчики за каждым шагом Наташи восторженно звенели, жались друг к другу и, уступая дорогу, клонили перед ней набухшие утренней росой головы.

Найду Андрей увидел еще издалека. Она лежала в самом центре могилы, обронив, усталую, измученную голову на далеко и безвольно вытянутые передние лапы. Оставленный Андреем хлеб был нетронут, уже зачерствел, покрылся жесткой, будто ледяной коркой: Но ни птицы, ни лесные изголодавшиеся звери его не коснулись, то ли боясь Найды, то ли птичьим и звериным своим чутьем понимая, что хлеба этого трогать нельзя.

Андрей остановился в двух шагах от могилы.