Найда при его появлении не встревожилась, не вскинулась, как того можно было ожидать, а лишь обреченно подняла на него и тут же опять опустила бледно-коричневый, по-человечески выплаканный глаз. Андрей не то чтобы испугался этого ее уже почти неживого взгляда, но никакого движения к Найде больше не сделал, не зная, как и какими словами окликнуть ее да и вообще стоит ли окликать.
Наташа тем временем бесшумно подошла к Андрею, мгновение тоже поколебалась, прижимаясь к его плечу, а потом вдруг решительно приблизилась к Найде, склонилась над ней и начала осторожно, словно малого покинутого всеми ребенка гладить по голове, плечам и спине.
– Ну что ты, что ты, – тихо, почти шепотом проговорила она. – Не надо.
Несколько минут Найда под ее рукой лежала все так же недвижимо и все так же безучастно и к ее словам, и к ласкам, но потом все-таки поддалась на них, приподняла голову и уткнулась исхудавшей удлиненной мордочкой Наташе в ладони. Глаз она не открывала, а наоборот, сильнее смежила веки, одним лишь собачьим чутьем поняв, что перед ней человек, которому во всем можно довериться и который ответно поймет все ее горе и страдание. Наташа бережно, действительно как малого ребенка, прижала Найду к груди, подняла на руки и, твердо ступая по устланной подснежниками поляне, понесла к телеге.
Андрей пошел следом, шаг в шаг, но перехватить Найду на свои, более крепкие, руки не решился. Наташе Найда поверила, а вот поверит ли ему, еще неизвестно, вдруг начнет биться на руках, скулить и плакать и в конце концов вырвется, чтоб убежать к могиле прежнего своего хозяина. Андрей даже оглянулся на эту смутно чернеющую в мелколесье могилу, уже заметно осевшую и обветренную. Теперь она напоминала обыкновенный земляной бугорок, которых полным-полно в лесу и которые образуются сами по себе, наносимые песчинка за песчинкой ветром и бурей возле какой-нибудь старой упавшей сосны. Через год-другой могила обрастет мхом, засыплется хвойными иголками, ее обступят со всех сторон, а может, и накроют голубым ковром, будто саваном, подснежники, и тогда уж совсем могилу не отличишь от природного невысокого холмика. Но пока она была отличима, от нее по-кладбищенски веяло холодом; болотные малорослые осины сгрудились возле нее и почти не пропускали света, застили его, укрывали от солнечных лучей и человеческого глаза. Одинокая, неубранная, без креста и ограды, она погружалась во тьму и забвение раньше всякого срока. Теперь она вся была во власти вороньей стаи. Осмелев, вороны затеяли над могилой настоящее побоище за окаменело-твердый ломоть хлеба, оставшийся после Найды.






