ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Что происходит в Куршавеле на тайных мистериях для посвященных? Кто ежегодно режиссирует древний культ, стремясь овладеть историей и человечеством? Какие пророчества стремятся исполнить сильные мир... Язычник Арина Веста Здравствуй, читатель… Я не принадлежу к племени «детективных монстров», и работа над этой книгой стала моей исповедью; временами сбивчивой, временами чересчур откровенной. Душевный стриптиз — штука заразительная и на деле грубо телесная; едва дернув нить воспоминаний, мне пришлось содрать с себя все. Животная часть нашего естества не ведает стыда, она эгоистична и полна первобытной жизни. Но всякий «зверь» должен знать свое место. В детективном романе многое решает «магия начала». Водоворот первой фразы, и далее все эти магниты и крючочки, что помогают уловить, а главное, удержать твою, о читатель, взыскующую душу. Поэтому, чтобы уж наверняка зацепить внимание искушенной публики, я решил предварить роман строкой уголовной хроники: «30 мая 1998 года в овраге у деревни Бережки обнаружен обнаженный труп женщины. Убитой на вид 17–19 лет, волосы длинные, темно-русые, рост 175, телосложение нормальное…» Все зачеркнув, я пропустил семь лет после Ее гибели и начал с первого дня своего возвращения. Когда-то я знал и любил этот город и даже пользовался трогательной взаимностью. Как врач, хотя и недоучившийся, я могу поставить Петербургу диагноз: болотная лихорадка. Влажный озноб его климата раз в году сменяется сухим острым жаром. Пустые белые ночи — его несвязный бред: однажды я даже видел пляску зеленоватых болотных огней, они мерцали сквозь асфальт, как поминальные свечи. Должно быть, под многометровой толщей грунта шевельнулся зыбкий ледяной плывун, перемешанный с костями первых строителей. Этот город знал слишком много смертей, чтобы быть обычным человеческим ульем. Справа от меня проплыл «дом Раскольникова». Лишь теперь я понимаю растерянность и голод Рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Кто же осмелится войти в его лес?» Кстати, кроме этих двух строчек, из всего сказания о Гильгамеше не уцелело ничего! Директор национальной библиотеки вытащил обломок глиняной дощечки из-под бомбежки. Все остальное шумерское наследие размолотили бомбы, остатки книг растащили грабители. Во время штурма Багдада погибла вся коллекция Омара Хайяма… Представляешь?

— Багдад штурмовали? Кто?

— Американцы, кто еще? Уже достали… Глобально достали. С этим надо что-то делать…

— Ты же писатель, вот и делай!

— Не могу! Мне тут же заткнут рот и перестанут печатать…

— Кто?

— Лучше не спрашивай, и так тошнехонько. Представь, я — Гильгамеш, а Зверь держит в лапах всех нас. Нет, на героя я не потяну, я простой гладиатор, и у меня свой зверь — мое искусство: избитые сюжеты, тонны исписанной бумаги, тиражи и критика, плоские ходульные персонажики, от которых самого тошнит, но я должен укрощать их и заставлять прыгать, чтобы тем, кто сидит на трибунах и судит, было жгуче-интересно. Я не имею права быть искренним, вопить от страха, споткнуться, честно сказать о нашем общем будущем. Пока мне аплодируют, я должен гарцевать, как тореадор, щелкать бичом и беспрерывно щекотать кровожадные и похотливые инстинкты толпы. Все ради призрачной власти над Зверем.

Ляга рыдал по-настоящему, и из его стакана выплескивался коньяк.

— Нет, ты все-таки скажи, зачем тебе Вараксин? — вдруг спросил Ляга. — Убить его хочешь?

— Меня не опетушили в первый же день, меня не забил конвой, меня не зарезали ночью зэки, не распилили циркуляркой в промзоне, я выжил, когда погибли все… Но ни разу я не подумал об убийстве… Мне нужен Вараксин, но объяснить тебе всего я пока не могу…

— Да как мужик я все понимаю… Без объяснений… Но и ты пойми, что именно он, вернее, его миллионы создали ее. Кто она была? Смазливая девчонка, кузнечик с ногами от ушей. Нет, не то… Конечно, в ней было что-то родниковое, какой-то всплеск, перед которым немели все: от мокрогубых юнцов до обрюзгших «папиков». Сам Вараксин никогда не видал ничего подобного, потому и поволочился за ней, как тряпка. А вытирать ноги о нефтяного короля, это круто. Думаю, она попала в его ловушку по неопытности, и дурацкой верности обещаниям, обязательствам; увязла всего лишь одним коготком, а пропала вся, как птичка. Но, как ни крути, именно он, Вараксин мог бы изваять из нее нечто особенное, бессмертный образ, узнаваемый во всех уголках мира, как Мэрилин Монро. Что, думаешь, слабо? Наташка вполне бы потянула… Он подарил бы ей мир и сделал ее бессмертной…

— Нет, Ляга, он убил ее, может быть, и не своими руками, а как ты говоришь, миллионами. А я… Я сделаю ее бессмертной…

Я спал и видел сон. Опять о ней. Все сны мои были о ней.

Это было на следующее лето, за деревней, в глухом, задичалом овраге.