ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Что происходит в Куршавеле на тайных мистериях для посвященных? Кто ежегодно режиссирует древний культ, стремясь овладеть историей и человечеством? Какие пророчества стремятся исполнить сильные мир... Язычник Арина Веста Здравствуй, читатель… Я не принадлежу к племени «детективных монстров», и работа над этой книгой стала моей исповедью; временами сбивчивой, временами чересчур откровенной. Душевный стриптиз — штука заразительная и на деле грубо телесная; едва дернув нить воспоминаний, мне пришлось содрать с себя все. Животная часть нашего естества не ведает стыда, она эгоистична и полна первобытной жизни. Но всякий «зверь» должен знать свое место. В детективном романе многое решает «магия начала». Водоворот первой фразы, и далее все эти магниты и крючочки, что помогают уловить, а главное, удержать твою, о читатель, взыскующую душу. Поэтому, чтобы уж наверняка зацепить внимание искушенной публики, я решил предварить роман строкой уголовной хроники: «30 мая 1998 года в овраге у деревни Бережки обнаружен обнаженный труп женщины. Убитой на вид 17–19 лет, волосы длинные, темно-русые, рост 175, телосложение нормальное…» Все зачеркнув, я пропустил семь лет после Ее гибели и начал с первого дня своего возвращения. Когда-то я знал и любил этот город и даже пользовался трогательной взаимностью. Как врач, хотя и недоучившийся, я могу поставить Петербургу диагноз: болотная лихорадка. Влажный озноб его климата раз в году сменяется сухим острым жаром. Пустые белые ночи — его несвязный бред: однажды я даже видел пляску зеленоватых болотных огней, они мерцали сквозь асфальт, как поминальные свечи. Должно быть, под многометровой толщей грунта шевельнулся зыбкий ледяной плывун, перемешанный с костями первых строителей. Этот город знал слишком много смертей, чтобы быть обычным человеческим ульем. Справа от меня проплыл «дом Раскольникова». Лишь теперь я понимаю растерянность и голод Рас

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я ел теплую переспелую малину. Ягоды срывались и падали в колючую заросль. Я осторожно брал малину губами и давил языком, что может сравниться с их нежностью и сладостью — только губы любимой. В этом сне я еще не знал любви. И вдруг среди густых ветвей и алых огоньков я увидел ее. Я сразу узнал ее вольные русалочьи волосы.

Она явилась мне не демоном, не ангелом, простой девчонкой в пыльных джинсах и в клетчатой ковбойской рубашке, подвязанной высоко под грудью. Зеленые глаза смотрели насмешливо, с легкой угрозой. Под ремень ее джинсов был заткнут стакан с малиной, крепкий бронзовый живот был вымазан алым соком, и солнце заглядывало в сокровенную темень, под оттопыренный ремень. Вокруг нее кружились пьяные пчелы. Это была она, та самая любодеица, терзавшая меня всю долгую бескормную зиму. Она была внучкой лесника.

Мы молча глазели друг на друга, пока не расхохотались.

— Так вот кто собирает нашу малину. — Хохотала она, и стакан прыгал на ее животе, и спелые ягоды сыпались под джинсы.

— Почему это вашу, это лесная малина.

— А вот и нет. Здесь была усадьба князей Васильчиковых. Видел склеп на холме? Там похоронена княжна, ей было девятнадцать. Я тоже княжна Васильчикова, только обедневшая…

Потом мы вместе рвали малину и почти сразу же стали целоваться, неумело, давя губами ягоды.

Такое ягодное раздолье я видел еще только раз, почти у полярного круга. Оэлен, мой проводник, лег ничком на землю, припав лицом к обомшелым узловатым корням, и беззвучно заплакал. Он говорил о том, что там, внизу, — много людей, он слышит их голоса. Рядом волновались под ветром странные прямоугольные поляны, заросшие крапивой; следы сгоревших лагерных бараков.

Я с ужасом смотрел на россыпи влажных, налитых ягод. Ветви цепляли за волосы и одежду, а переспелая малина осыпалась алым сверкающим градом.

Она уехала на следующий день после наших коротких, жадных поцелуев, и я вновь потерял ее на всю зиму, так и не спросив ее имени. Но для себя я назвал ее Ная, речная Наяда, русалка, такой, как увидел ее впервые. Девочка-лилия, волшебный водяной цветок, танцующий под дождем. Только через год я узнал, что зовут ее Наташа. Но для меня она навсегда осталась Наей.

* * *

Утром в квартире было тихо. Мирные звуки городского утра… На стуле висела пара белья, новые джинсы, рубашка и куртка. Ляга даже шляпу не забыл и фирменную сумку. В ней лежал яркий спортивный костюм, полотенца и другие пестрые принадлежности цивилизованной жизни.

В ванной я заглянул в зеркало и отшатнулся. Я забыл, что вчера перед сном сбрил бороду. Но гриву пожалел, оставил. Первым порывом было прикрыть голое лицо хотя бы ладонями. На щеках синели бледные разводы татуировки. Оленьи рога начинались на подбородке, плавно обтекали щеки, тянулись к глазницам и ушам.