Какая-то правительственная шишка башку себе прострелила – он репортаж готовит.
Мама берет термос двумя руками, подносит к лицу и с минуту наслаждается ароматом еды.
— Пахнет очень вкусно. Знаешь, я ужасно скучаю по запахам и звукам. Помнишь, как раньше пекли пирожки? Какой аромат на весь дом! Ты еще маленькая была, залезешь в тесто по самые локти и тоже лепишь пирожки… такие смешные, однобокие.
— Мам, пойдем наверх, — вдруг предлагаю я и пугаюсь своих слов.
— Нет, Анечка, не надо. Мало ли что.
Мама берет ложку и слабо, неуверенно ковыряет ею в термосе. Я заметила, что она стесняется кушать передо мной, прикрывает рот рукой и смущенно отводит глаза. Когда я на нее смотрю, начинаю понимать, почему все вокруг боятся стариков как прокаженных, почему правительство сгоняет «нулевое поколение» в специальные клиники, почему тех, кто чудом избежал этого, забрасывают камнями на улицах. Наверное, не из-за того, что надо беречь ресурсы и не тратить их на старых и немощных. Не из-за того, что работающим приходится содержать пенсионеров… Просто теперь старики – как плесневелое пятно на фоне процветающего Нового общества. Они напоминают о смерти и о том, какими мы все были бы, если бы не процедура «LL-211».
— Ну, хотя бы в день рождения ты сделаешь мне такой подарок? – я протягиваю маме руку, чтобы помочь подняться.
— Анечка, доченька, прости, я и забыла. Забыла про день рождения дочки! Я даже не знаю, какое сегодня число.
— Мама, ну ты что! Подумаешь – забыла! Ерунда все это. Сейчас почти никто не празднует дни рождения. Ни один торт не выдержит такое количество свечей.
Но сейчас нам обеим не до шуток. Мы находимся в ужасной ситуации. И даже не потому, что моя родная мать уже который год живет в подвале, а я не сплю ночами, боясь, что кто-нибудь об этом узнает. Самое страшное то, что мы ничего не можем изменить. По крайней мере, в лучшую сторону. И помощи ждать неоткуда.
Я усаживаюсь на пол, на маленький прикроватный коврик, обнимаю мамины ноги и кладу голову на ее колени… как в детстве, когда она по вечерам читала мне сказки. И, как в детстве, теплые руки ложатся мне на голову и нежно гладят волосы.
— Мам, пойдем наверх.
— Нет, лучше не надо. Ты же знаешь, чем это может закончиться.
Но мне уже все равно. Это – моя мать. Женщина, подарившая мне жизнь, не должна сидеть в темном подвале… и если уж на то пошло, то хотя бы не в день моего рождения.
— Все, идем, — я беру ее под руку, помогаю подняться.
— Анечка, не надо…
— Пойдем, пожалуйста. Никто не узнает.
Мама с трудом встает, неуверенно, как будто только учится ходить, переставляет ноги.
Через несколько минут мы наверху. Мама почти сразу садится на диван, я укутываю ее одеялом. В последнее время она часто мерзнет.
В доме темно и тихо. Осторожно отодвинув штору, выглядываю во двор. Никого нет.






