ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Если человек родился в корзине терпящего бедствие воздушного шара, к гадалке ходить не надо — он вырастет авиатором. Тем более что отец Конора Брокхарта, будущего покорителя неба, капитан гвардии с... Авиатор Йон Колфер ПРОЛОГ Конор Брокхарт был рожден, чтобы летать, точнее говоря, рожден в полете. Хотя судьба Брокхарта пестрит фантастическими событиями, труднее всего поверить в рассказ о его первом полете летом 1878 года. Но тому были тысячи свидетелей. Сообщение о появлении Брокхарта на свет в корзине воздушного шара можно прочесть — за весьма умеренную плату — в архивах французской газеты «Ле пти журналь», доступных для любого любопытствующего в Национальной библиотеке. В газетной статье помещена черно-белая фотография, удивительно четкая для своего времени; ее сделал репортер, по счастливой случайности оказавшийся в тот момент в садах Трокадеро. [1] На этой фотографии легко узнаваемы капитан Деклан Брокхарт и его жена Кэтрин. Он, спокойный и статный, в малиновой с золотом форме снайпера Соленых островов; [2] она, потрясенная, но довольная — улыбающаяся. И здесь же, на руках у Брокхарта-старшего, — малыш Конор, со светлыми волосами отца и большим, умным лбом матери. От роду ему не больше десяти минут, однако благодаря игре света и тени кажется, будто его взгляд сфокусирован. Подобное вряд ли возможно. Но представьте на мгновение, что так оно и было: в таком случае первое, что увидел малыш Конор, — это летящее над ним безоблачное небо Франции. Стоит ли удивляться, что он стал тем, кем стал? Париж, лето 1878 года Всемирная выставка была самой впечатляющей за все годы своего существования — свыше тысячи участников со всех концов света. По настоянию короля капитан Деклан Брокхарт отправился с Соленых островов во Францию. Кэтрин по собственному желанию сопровождала мужа. Она была женщиной-ученым и желала собственными глазами увидеть шумно разрекламированную Галерею маши

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Два дня спустя Конор закончил ремонтировать обшивку аэродинамической трубы и отправился в Килмор. Воображение рисовало ему горячую еду и голоса людей, пусть даже они обращались не к нему. Это стало чем-то вроде шока — осознать, что со времени бегства из тюрьмы его одиночество лишь усугубилось. Ему настоятельно требовалось человеческое общество, хотя бы ради того, чтобы не сойти с ума.

В Килморе был рыночный день, и на набережной выстроились в ряд прилавки, около каждого из них болтались нищие. Всюду царило волнение по поводу огромного парового локомотива, выкрашенного зеленым и красным, который громыхал на металлических колесах вдоль берега, выпуская огромные клубы едкого дыма. Поездка на нем стоила пенни.

Конор бросил беглый взгляд на локомотив, но быстро понял, что ничего нового в нем нет. Локомотиву было лет двадцать, типичный ярмарочный «рабочий конь», а не научное чудо, как провозглашал его владелец.

Он зашел в «Деревянный дом», сел за угловой столик и сделал заказ. Живая жизнь кипела вокруг. Он видел ее, слышал ее, обонял ее. Звон посуды на столиках, скрип шатких кресел. Солнечные лучи, в которых плавают клубы дыма.

И тем не менее между ним и окружающим миром сохранялось огромное расстояние. По отношению к людям в целом он испытывал лишь острое раздражение. Все выводило его из себя — то, как они громко жуют, как хлещут портер, каким тяжелым, надсадным становится их пьяное дыхание. Он не спускал им ничего.

«Я забыл, что значит быть человеком. Я зверь».

Потом настроение у него несколько улучшилось — он услышал музыку, которая вливалась в окна таверны, звуки скрипки, разворачивающиеся, словно прекрасный ковер, плывущие над головами, пронизывающие спертый, задымленный воздух.

Казалось, музыка разгоняет сгустившийся вокруг сердца плотный туман.

«Мне знакома эта музыка, — подумал Конор. — Я уже слышал ее. Но где?»

Принесли заказ — густой мясной суп с плавающей в нем зеленью.

— Обычно я прогоняю нищих, юноша, — заметил хозяин. — Но этот слепой так играет, что я вспоминаю детство в конюшнях. Чудесные были годы. — Он утер слезу татуированными костяшками пальцев. — Это от лука в супе, — всхлипнул он и удалился.

Конор налег на суп, наслаждаясь его вкусом и одновременно радуясь странно знакомой музыке.

«Брошу шиллинг музыканту, когда буду уходить, — решил он. — Что это за мелодия?»

Чем дольше Конор слушал, тем большее недоумение охватывало его, а потом вдруг все прояснилось.

«Я слышал эту музыку, я даже читал ее».

«Этот слепой», — сказал хозяин.

Конор уронил полную ложку, не донеся ее до рта, вскочил с кресла и начал протискиваться сквозь густую толпу ярмарочного дня. После дымной полутьмы таверны внезапно хлынувший снаружи солнечный свет ослепил его.

«Следуй за музыкой».