Нужно ли вообще говорить… Впрочем, не все ли равно! К черту Мутьяновых и всех! Ведь не для них он будет говорить. Флюиды перебросили туда:
«Слышишь?»
И вернулись откликом:
«Да, да. Только ради Бога скорее…»
— Жизнь — удивительнейшее сплетение диссонансов! Жизнь соединяет, жизнь разделяет. Жизнь радует, жизнь печалит. Жизнь играет нами, как ветер пылинкой… Жизнь возводит для нас причудливые, пленительные чертоги и грубо разбивает их ударом грязного сапога. Жизнь подымает нас на головокружительную высоту и стремглав бросает в пропасть.
… И потом, вдоволь натешившись нами, предательски оставляет нас, как любимая, но не любящая женщина.
В ней — предвечная правда, в ней — предвечная ложь! В ней — белоснежная чистота и в ней — грязная тина дна! Ее клянут и ей поют восторженные гимны…
Нарастал голос, нарастало чувство — бурное, гневное. Он посмотрел туда. Ресницы ее чуть поднялись, и из-за них глянули скорбные глаза. Полные тоски, мольбы, надежды — такие же точно, как тогда, в долгие часы его страданий, когда она вырывала его из рук смерти. Их не забыть!..
И сразу схлынуло. Все схлынуло. Он снова провел рукой по лбу, будто отгоняя назойливую, бередящую мысль. Продолжал тише и покойнее:
— Много вина… Мутнеет память… Я не помню уже, про кого я говорил: про жизнь или про женщину? Не помню, про кого сказал поэт:
То правдою дышит в ней все,
То все в ней притворно и ложно.
Понять — невозможно ее;
Зато не любить — невозможно!
Про кого? Про жизнь или про женщину? Не знаю, не помню… И потому, чтобы не впасть в ошибку, приглашаю вас поднять бокалы за обеих!
Рунов опустился на стул. Рука сжала сильнее бокал, тонкое стекло хрустнуло, и на белую скатерть полилось вино — красное, как кровь…
За столом поднялось некоторое движение, заколыхались белые груди смокингов и женские плечи. Этот незнакомый человек с его странной речью внес какую-то новую, щекочущую струю в атмосферу этой залы. Дипломат высказал предположение: «Уже не это ли новинка, приготовленная Маргаритой Патвокановной?» Находили сходство между человеком во френче и известным артистом гостившего в Париже Художественного театра… Говорили шепотом, что артист одет «под галлиполийца» и что это только начало его выступления.
Княгиня сидела растерянная. Она ждала совсем не того. Досадливо сжала губы и молчала.
Тер-Мутьянов сделал несколько шагов в сторону Рунова. Воротник уже не стеснял его; он протянул через стол бокал, натянуто улыбаясь. Рунов посмотрел на него и не поднялся:
— Мой бокал разбит.
По скатерти, на колени, на пол текли струйки вина: красные, как кровь…
* * *
Хозяйка поднялась. Открылась дверь в гостиную, где в глубине видна была эстрада, обрамленная цветами. Стали шумно подниматься гости.
Рунов вышел незаметно в переднюю.






