ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

«Эти господа — летчики-испытатели, которые отправляются на тот свет… Та-на-то-нав-ты. От греческого «танатос» — смерть и «наутис» — мореплаватель. Танатонавты».В жизнь Мишеля Пэнсона — врача-реаним... Танатонавты Бернар Вербер Словарь ТАНАТОНАВТ, сущ. муж. р. (от греч. thanatos — смерть и nautis — мореплаватель). Разведчик смерти. Мне было тогда года четыре. Я тут же спросил, что значит это слово: «У.М.Е.Р.». Мать смутилась и отвела глаза, как в тот раз, когда я поинтересовался, не помогут ли мне от кашля противозачаточные пилюли. — Ну… э-э… «умер» — это значит, что его здесь больше нет. — Все равно что вышел из комнаты? — Не только из комнаты. Из дома, города, страны. — Ага, далекое путешествие? Как на каникулы? — Э-э… нет, не совсем так. Потому что, когда человек умирает, он больше не двигается. — Не двигается, но далеко уезжает? Обалдеть! Как это? Пожалуй, как раз эта неудачная попытка объяснить кончину мясника Дюпона и сохранила во мне любопытство, на котором — гораздо позднее — взошли семена фантазий, посеянных Раулем Разорбаком. Во всяком случае, мне так кажется. Рассказывают, что три месяца спустя, когда пришло известие о том, что умерла моя прабабушка Аглая, я воскликнул: «И она тоже?! Ничего себе, вот уж не думал, что она на это способна!» Рассвирепевший, дико вращающий глазами прадедушка выкрикнул фразу, которую я никогда не забуду: — Ты что, не знаешь? Смерть — самое страшное, что только может случиться! Нет. Этого я не знал. — Ну… я думал, что… — стал мямлить я. — С этим не шутят! — добавил он, вколачивая слова, как гвозди. — Если есть на свете то, с чем никто не шутит, так это смерть! Потом эстафету принял отец. Все они хотели мне втолковать, что смерть — это абсолютное табу. О ней не говорят, не вспоминают, а если и произносят ее имя, то со страхом и почтением. И нельзя упоминать это слово всуе, потому что это, дескать, приносит несчастье. Меня трясли и

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Наконец, пятьдесят восемь лет и мгновенное завершение замечательной биографии: великого человека убили в толпе посреди Версаля.

Больше никаких зеркальных шаров. Такова жизнь, даже если это жизнь президента. Прах к праху, пепел к пеплу. Человек — червь, и будет съеден червями.

Если бы только ему дали уйти с миром! Даже червяк и тот имеет право умереть тихо. Но нет, они открывают ему глаза, кладут на операционный стол… Тычут пальцами, сдирают одежду, подключают к каким-то сложным аппаратам и трещат без умолку, как сороки. «Все для спасения президента!» Идиоты…

К чему все эти старания? Он чувствовал, как наваливается чудовищная усталость. Жизнь потихоньку уходит. Именно так. Уходит. Он чувствовал, что все куда-то уходит. Не может быть! Жан Люсиндер ощутил… что он сам уходит. Покидает свое тело. Вот, вот! Ну точно, он действительно покинул тело. Он? Может, кто-то другой? Что-то другое? Как это может называться? Его душа? Нематериальное тело? Эктоплазма? Материализованная мысль? Прозрачное и легкое! Вот они разъединяются, словно разваливается кокон. Удивительные ощущения!

Он сбросил, оставил свою кожу, как старое, поношенное платье. Он поднимается, возносится, выше, еще выше… Палец больше не болит. Как легко!

Его новое «я» на мгновение задержалось под потолком. Он видел внизу распростертое на столе тело и врачей, прилагавших все усилия, чтобы вернуть его к жизни. Никакого уважения к покойному. Вскрывают грудную клетку, распиливают ребра, пихают электроды прямо в сердце!

Невозможно больше оставаться здесь, к тому же они все время его окликают! Прозрачная серебристая и эластичная нить, напоминающая пуповину, соединяет его с телом. По мере того как он отдаляется, эта нить становится все длиннее.

Он прошел сквозь потолок, сквозь этажи, набитые больными. Сквозь крышу и небо. Вдали его манил свет. Фантастика! Другие люди, множество людей летят вокруг него, за ними тянутся серебристые нити. Он чувствует себя участником великого праздника.

Внезапно его серебристая нить перестала растягиваться. Вот она твердеет, натягивается, тащит вниз! Кажется, это означает, что Люсиндер еще не умер. Другие эктоплазмы смотрят на него в недоумении: почему он не летит дальше? Нить тащит его обратно, как натянутая и резко отпущенная резиновая лента. Вот он снова проходит сквозь крышу, потолки, вновь видит операционную и в ней врачей, посылающих разряды в сотни вольт прямо ему в сердце. «Это запрещено!» Два года назад он уже провел закон, ограничивающий применение интенсивной терапии. Он помнил — статья 676: «После полной остановки сердечной деятельности не разрешается осуществлять какие-либо манипуляции, вмешательства или операции, которые могут привести к повторному запуску сердца».