Здесь, над порциями блинчиков с маслом, как-то само собой выяснилось, что одной из них невыносимо существование под общей крышей с грубыми, бесцеремонными, непроходимо примитивными текстильщицами. Легонько рыгнув, Оленька извинилась и пригласила малышку жить к себе.
* * *
С энтузиазмом, который извиняется лишь неопытностью, малышка упаковала чемоданы, один с журналами “Фильм-шпигель”, “Советский экран”, другой с модным барахлом, и на красном трамвайчике, омытом дождем, слегка бьющим током, повезла свои ожидания на улицу Завертяева.
* * *
Прошло совсем немного времени со дня кончины Р.Ю., а уж ее дом с белыми двустворчатыми дверями стал бойким местом. Окрестные студенты и студентки скопом являлись сюда.
Разумеется, малышку приглашали развлечься. Пару раз она попробовала крепленого. Один раз затянулась сигаретой. Станцевала так называемый “быстрый танец”. И медленный — со студентом в белом джинсовом костюме. После этого вышла с партнером освежиться во двор. Стояла чудесная отдающая бензиновой гарью ночь. На фоне лунного диска покачивалась отягченная гроздьями ягод ветка бузины. Студент прочел стихи собственного сочинения, в которых были слова “любовь”, “сердце” и “навек”, затем полез благодарной слушательнице под юбку. Малышка перепугалась. Поэт получил возможность в полной мере оценить силу голосовых связок той, к которой он воспылал котовою страстью. Опешивший стихотворец разжал объятия, отступил и более в этом доме не появлялся.
Оленька начала привечать некоего Гошу, тридцатилетнего студента Института инженеров железнодорожного транспорта, носившего круглые железные очки и длинные волосы. Гоша тоже был поэт. По-видимому, этот дом притягивал поэтов. Впрочем, стихов своих Гоша никогда вслух не читал — вместо этого с производившей впечатление уверенностью утверждая, что “Пушкин — говно” и что “Маяковский — тоже говно”.
Малышка, как известно, не любившая слишком оригинального, Гошу терпеть не могла. И наконец, раздраженная уроном, который прожорливый ниспровергатель Маяковского наносил посылкам с Кубани, взяла все тушенки, меды, варенья, грецкие орехи, курагу, сало и перенесла из кухни в свою светелку.
Не обнаружив припасов на привычном месте, поэт ощутил себя оскорбленным.
— Что это значит?.. — орал Гоша, и вопли его достигали ушей малышки. — Как смеет эта твоя протеже прятать от меня сало?! Они там, в краснодарских колхозах, с ума посходили! Едят жареных кур! У каждого — пасека! Самогон хлещут и ничего, ни-че-го-шеньки не понимают… Пушкин, видите ли, у них поэт!
Оленька влетела к малышке, и они высказали друг другу все, что накопилось в душе за месяц совместного проживания.
После этого, бросившись на постель, малышка попыталась заснуть.






