ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Бене Тлейлаксу, планета Ракис и еще множество других планет, организаций и людей уничтожены Досточтимыми Матронами.Бене Гессерит удается воспроизвести гхола погибшего военачальника Тега, Шиана стан... Капитул Дюны Фрэнк Херберт *** Те, кто желает повторения прошлого, должны преподавать историю. Кодекс Бене Гессерит Когда первого младенца гхола доставили в Капитул из первой, принадлежавшей Ордену лаборатории, Верховная Мать Дарви Одраде приказала устроить по этому поводу скромное торжество в столовой, расположенной на крыше Центральной Башни. Было раннее утро, и два других члена Совета — Тамалейн и Беллонда — проявляли нетерпение, хотя завтрак был сервирован личным поваром Одраде. — Не всякой женщине удается праздновать появление на свет собственного отца, — шутливо заметила Одраде после того, как Тамалейн и Беллонда высказали свое недовольство: им не пристало тратить время на пустяки при их неимоверной занятости. На шутку вяло отреагировала лишь пожилая Тамалейн. На ее лице появилась кривая усмешка. Заплывшее жиром лицо Беллонды оставалось бесстрастным, что для этой женщины было равносильно злобной гримасе. Разве возможно, мысленно удивилась Одраде, чтобы Белл так открыто выражала свое недовольство по поводу относительной роскоши апартаментов Верховной Матери? Конечно, покои несли на себе отпечаток власти, но это была необходимость, отражавшая многочисленные обязанности Верховной, а не возвышение над остальными Сестрами. Небольшая столовая позволяла во время еды обсуждать дела вместе с помощниками. Беллонда демонстративно оглядывалась по сторонам, всем своим видом выражая желание поскорее уйти. Одраде так и не смогла, несмотря на все усилия, пробить брешь в броне холодного отчуждения, которой окружила себя Беллонда. — У меня было очень странное чувство, когда я держала младенца на руках и думала: Это мой отец, — заговорила Одраде. — Ты уже говорила это, я слышала, — у

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нет, для Бев Дух был свет, сияющий из сознания и изливающийся на все, с чем сталкивается это сознание. Именно по этой причине, несмотря на охватившее меня горе, я преисполнен радости, радости любви, которой она дарила меня и продолжает дарить сейчас, невзирая на свою кончину. В печали, которую испытываю я, нет ничего более высокого, чем любовь, которую мы делили с Бев.

Выбор песни, которая будет звучать в то время, как ее прах будет развеян над Кавалоа, не случаен. Она часто говорила, что друг для друга мы — мосты. Такова вкратце была наша супружеская жизнь.

Она началась с церемонии, которую совершил священник в Сиэтле 20 июня 1946 года. Наш медовый месяц прошел на вышке для слежения за лесными пожарами в Национальном парке Келли Батти. Наши апартаменты имели площадь не более двенадцати квадратных футов. Венчала вышку куполообразная вращающаяся крыша высотой около шести футов. Этот колпак был набит индикаторами, с помощью которых мы смогли бы обнаружить любой источник дыма в лесу.

Именно в этом тесном домике, освещаемом электричеством с местной электростанции, с двумя портативными пишущими машинками, занявшими большую часть единственного стола, начали мы свою совместную жизнь: работа, музыка, писательство и другие радости, которые доставляет человеку его существование.

Я отнюдь не хочу сказать, что наше супружество было сплошной эйфорией. Бывали моменты скуки, страха и боли. Но у нас всегда находилось время для смеха. Даже в свои последние дни Бев находила силы, чтобы улыбнуться и похвалить меня за то, что я удачно положил ее на подушки, или облегчил ей боль нежным массажем, или делал для нее то, что сама она не могла больше делать из-за болезненной слабости.

В свои последние дни она не позволяла прикасаться к себе никому, кроме меня. Наше супружество было, однако, полно такой любви, что сама Бев говорила, что, когда я делаю для нее самые интимные вещи, у нее создается впечатление, что она делает их сама. Хотя мне приходилось делать для нее то, что родители обычно делают для своих младенцев, она не чувствовала себя уязвленной и не считала, что этим я ущемляю ее достоинство. Когда я поднимал ее, чтобы перестелить постель или помыть ее, она доверчиво обнимала меня за шею, а ее голова, как это было всегда, уютно укладывалась в ложбинку на моем плече.

Трудно понять, что в эти моменты я испытывал радость, но поверьте мне, что именно так оно и было. То была радость духа. Радость жизни даже в преддверии смерти. Ее рука была в моей руке, когда она умерла, и ее лечащий врач, не скрывая слез, сказал фразу, которую я буду хранить в своем сердце:

— На ней была милость Божья.

Но не все понимали это, даже те, кто видел и знал Бев. Я помню, как очень давно мы вошли в госпиталь в ранний, предрассветный час.