Нет, для Бев Дух был свет, сияющий из сознания и изливающийся на все, с чем сталкивается это сознание. Именно по этой причине, несмотря на охватившее меня горе, я преисполнен радости, радости любви, которой она дарила меня и продолжает дарить сейчас, невзирая на свою кончину. В печали, которую испытываю я, нет ничего более высокого, чем любовь, которую мы делили с Бев.
Выбор песни, которая будет звучать в то время, как ее прах будет развеян над Кавалоа, не случаен. Она часто говорила, что друг для друга мы — мосты. Такова вкратце была наша супружеская жизнь.
Она началась с церемонии, которую совершил священник в Сиэтле 20 июня 1946 года. Наш медовый месяц прошел на вышке для слежения за лесными пожарами в Национальном парке Келли Батти. Наши апартаменты имели площадь не более двенадцати квадратных футов. Венчала вышку куполообразная вращающаяся крыша высотой около шести футов. Этот колпак был набит индикаторами, с помощью которых мы смогли бы обнаружить любой источник дыма в лесу.
Именно в этом тесном домике, освещаемом электричеством с местной электростанции, с двумя портативными пишущими машинками, занявшими большую часть единственного стола, начали мы свою совместную жизнь: работа, музыка, писательство и другие радости, которые доставляет человеку его существование.
Я отнюдь не хочу сказать, что наше супружество было сплошной эйфорией. Бывали моменты скуки, страха и боли. Но у нас всегда находилось время для смеха. Даже в свои последние дни Бев находила силы, чтобы улыбнуться и похвалить меня за то, что я удачно положил ее на подушки, или облегчил ей боль нежным массажем, или делал для нее то, что сама она не могла больше делать из-за болезненной слабости.
В свои последние дни она не позволяла прикасаться к себе никому, кроме меня. Наше супружество было, однако, полно такой любви, что сама Бев говорила, что, когда я делаю для нее самые интимные вещи, у нее создается впечатление, что она делает их сама. Хотя мне приходилось делать для нее то, что родители обычно делают для своих младенцев, она не чувствовала себя уязвленной и не считала, что этим я ущемляю ее достоинство. Когда я поднимал ее, чтобы перестелить постель или помыть ее, она доверчиво обнимала меня за шею, а ее голова, как это было всегда, уютно укладывалась в ложбинку на моем плече.
Трудно понять, что в эти моменты я испытывал радость, но поверьте мне, что именно так оно и было. То была радость духа. Радость жизни даже в преддверии смерти. Ее рука была в моей руке, когда она умерла, и ее лечащий врач, не скрывая слез, сказал фразу, которую я буду хранить в своем сердце:
— На ней была милость Божья.
Но не все понимали это, даже те, кто видел и знал Бев. Я помню, как очень давно мы вошли в госпиталь в ранний, предрассветный час.






