Произведя воображаемый выстрел, они выкатывали пушки обратно (опять шум) и повторяли всё снова: прочищали ствол мокрым банником, закладывали воображаемый заряд пороха и воображаемое ядро, закатывали пушки в порты и подносили фитиль к запальному отверстию.
У нас стояло по пять пушек с каждого борта. Они были маленькие (четырехфунтовые, как я узнал впоследствии), и я никогда прежде не обращал на них внимания и никогда прежде не видел фитиля. Поэтому все происходящее показалось мне очень интересным.
Немного погодя от корабля отошла шлюпка с большим пустым ящиком на борту. Он неплохо держался на плаву, когда его сбросили: примерно на треть поднимался над водой, углом вверх. Потом все пушки зарядили по-настоящему, одну за другой, фитиль зажгли от камбузной печи, и каждый орудийный расчет с правого борта произвел выстрел по ящику.
Я наблюдал за происходящим, понимая, что мне в любом случае не удалось бы заснуть, и, когда шлюпка снова отошла от корабля с пустым бочонком на борту, призванным послужить следующей мишенью, я сидел на веслах.
Рабы в большинстве своем были индейцами, то есть коренными американцами, если употребить английское выражение. Остальные были чернокожими. Так и хочется написать «афроамериканцами», но только позже в одной из церквей я попытался заговорить с одним таким чернокожим, и он не знал ни слова по-английски. Да и по-испански едва говорил.
Первым делом я пошел посмотреть на крепость, поскольку увидел ее еще с причала, когда мы разгружались. Затем отправился к церквям. Я заглянул на рынок в надежде украсть что-нибудь съестное, не стану скрывать. В скором времени я заметил мужчину, разгружавшего телегу, и помог ему, а когда мы закончили, попросил у него один из плодов манго, которые мы выгружали, и он не отказал. Я еще немного побродил по рынку, жуя манго и гадая, где же я, черт возьми, нахожусь и что со мной приключилось. Две церкви стояли прямо там, по одну и другую сторону от рынка, и я уселся в тени и стал наблюдать за рабами, достраивавшими колокольню.
Немного погодя из церкви вышел священник с водой для них. Он был тучным мужчиной сорока — пятидесяти лет, но он вышел на солнцепек и напоил всех по очереди водой из кувшина, а потом немного поговорил с ними. На груди у него висело деревянное распятие, довольно большое, и он указывал на него, когда говорил. Потом он вернулся в церковь и впоследствии еще несколько раз выходил с водой.
Священник обливался потом, и потому, когда до меня дошло, что он делает, я проследовал за ним в церковь. Он сидел во внутреннем дворике в тени, обмахиваясь широкополой шляпой.
— Падре, — сказал я по-испански, — может, вы немного отдохнете, а я поработаю за вас?
— Ты хочешь помочь, сын мой? Ты совершишь в высшей степени благородное, милосердное деяние.






