ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кто из нас не следил с замиранием сердца за приключениями пиратов Карибского моря и не мечтал карабкаться по вантам, размахивая абордажной саблей? Кто не представлял себя за штурвалом «Испаньолы» и... Пират Джин Вульф ПРЕДИСЛОВИЕ Мы редко принимаем исповеди, но я принял несколько в прошлую субботу по предварительной записи. Сегодня вечером в дом приходского священника явился некий человек с вопросом, помню ли я его исповедь. Я ответил отрицательно. — В таком случае вы, вероятно, также забыли, что сказали мне, выслушав мое признание. Я помотал головой: — Прекрасно помню. Я сказал вам, что и сам убийца. Он слегка обалдел, и я предложил ему присесть. — Домработница уже ушла, — добавил я, — но могу угостить вас чаем или растворимым кофе. — Я указал на свой стакан. — Это вода со льдом, никогда не могу напиться вволю. Воды у нас тоже полно. — Я рассказал вам, что я сделал, — сказал он. — Должно быть, — кивнул я. — Не советую повторять. — Не буду. Даже и не хочется. Мне здорово полегчало! Я ваш должник по гроб жизни. Разумеется, я сказал «очень любезно с вашей стороны» и вежливо поинтересовался, чего ему угодно. — Мне угодно знать, что сделали вы. — Он вздохнул и в следующий миг ухмыльнулся. — Вы не обязаны ничего рассказывать, я знаю. Вы ничего мне не должны. Но… — Признание облегчает душу. — Именно так, падре. Облегчает. Кроме того, я очень хочу знать. Я никому не расскажу, а даже если бы и рассказал, мне бы никто не поверил. Так вы расскажете? В виде одолжения? — Ради своего же блага. — И моего тоже. Я думаю, мне это поможет. — Вдобавок вы же мне рассказали, пусть я и забыл все. Не стану спрашивать, забудете ли вы мою историю. Я знаю ответ. Здесь для него было лучше промолчать, что он и сделал. — Я находился на корабле. Один человек там оскорблял меня. Снова и снова, причем так, что было ясно: добром это не кончится. Мой гость кивнул. — Мы участвовали в крупном сражении —

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сейчас я бы не сказал, что той ночью я по-настоящему дрался или по-настоящему спал позже. Порой я находился в сознании, порой погружался в забытье. Я молил Бога вернуть меня обратно в монастырь Девы Марии Вифлеемской. Пару раз меня вырвало, один раз на палубе. Матросы из вахты левого борта заставили меня подтереть блевотину, хотя мне было так плохо, что я два или три раза упал, пока пытался это сделать.

На следующий день капитан заметил мое плачевное состояние — оба глаза у меня заплыли так сильно, что едва открывались, и мне приходилось постоянно держаться за что-нибудь, чтобы не упасть, — и перевел меня в вахту левого борта. Он не попытался выяснить, кто меня избил, и даже не спросил у меня. (Думаю, я бы сказал.) Он просто сообщил, что отныне я числюсь в вахте левого борта до дальнейших его распоряжений, и отослал меня вниз. Теперь моей старой вахте пришлось выполнять прежний объем работы меньшими силами, то есть таким образом капитан наказал их. Когда на закате мы заступили на вахту, я решил, что тоже накажу своих обидчиков, когда немного оправлюсь.

(Сегодня все это вспоминается мне особенно живо из-за вчерашнего случая. Утихомирил я четырех мальчиков в Молодежном центре, и они дождались, когда я вышел на улицу в десять вечера. Ребята все рослые и крепкие. Думают, что крутые. Они толкались и мешали друг другу, а каждый мой удар и пинок достигал цели. В конце концов они все-таки повалили меня и крепко врезали под дых. Потом еще пару раз пнули и дали деру, волоча под руки Мигеля. Я догнал их через три-четыре квартала.)

Вахту левого борта не нагружали работой, и это было хорошо, поскольку я все еще иногда харкал кровью. Я просто отдыхал и спал при каждой возможности, а когда мы сменялись, я большую часть времени бодрствовал, тихо лежа в своей койке. Она легонько покачивалась, точно детская люлька, и я мечтал, как убью всех до единого на борту и заполучу корабль в полное свое распоряжение и никто больше не сотворит со мной ничего подобного. Я знал, что никогда не сделаю этого и что не сумел бы управлять кораблем один. Но думать об этом было приятно, и я думал. Впоследствии это помогло мне понять Хайме.

Во время ночной вахты я среди всего прочего выполнял обязанности впередсмотрящего. Они ничем не отличались от обязанностей впередсмотрящего дневной вахты, но раньше меня на такую работу не ставили. Назначили меня туда на третий день, когда опухоль вокруг глаз спала. Мне надлежало взобраться на фор-марса-рей и стоять там, держась за топ мачты. Нести дозор наверху никто не хотел, поскольку там приходилось стоять или сидеть на корточках часами, а качка на верхушке мачты гораздо сильнее.

Мне понравилось.