Тогда мне все пожимали руку, ну и он не остался в стороне. Я взял его руку и удержал в своей, чтобы он не схватился за молоток, а левой ударил сверху ганшпугом, который лежал у меня на плечах.
— Ясно…
— Когда он упал без чувств на палубу, я ударил еще раз, сильнее прежнего, взявшись за ганшпуг обеими руками. Я так и не понял толком, что вдруг на меня нашло. Один мой друг взял парня за ноги, а я за плечи. Голова у него была всмятку — это я помню. И мы бросили его за планшир, в море.
Мой гость засыпал меня вопросами, но я ни на один не ответил внятно, просто повторял снова и снова, что в двух словах тут не объяснишь — пришлось бы, мол, всю ночь не сомкнуть глаз. Я не добавил (хотя мог бы), что он мне все равно не поверил бы. В конце концов я пообещал изложить свою историю в письменном виде и отослать ему, когда это никому уже не повредит.
Сейчас я прогуляюсь подольше и хорошенько все обдумаю. Потом вернусь домой и приступлю к делу.
Тогда большинство моих друзей покинули монастырь. Мой отец не приехал за мной, и потому я стал послушником.
Я забежал вперед — такое часто случается, когда я пытаюсь говорить публично. Сначала мне следовало сказать, что до этого я проводил каникулы дома. Не все, а некоторые — например, рождественские, а также восемь недель каждое лето, то есть каждое лето до того времени.
После этого отец ни разу не приехал за мной. Я поговорил об этом со своим духовником, и он объяснил, что теперь, когда я принял послушничество, все изменилось. Отцу больше нельзя навещать меня. Он мог бы писать мне, но он ни разу не написал.
Послушничество напоминало учебу в школе. Я помогал брату Игнасио пасти свиней и пропалывать сад, и еще были новены, мессы, вечерни и все такое прочее. Но мы в любом случае всегда посещали все церковные службы. У нас по-прежнему проводились занятия, выставлялись оценки и так далее. Теперь я знаю, что мы изучали только такие предметы, какие могли преподавать нам монахи, но они обладали широкими познаниями, и мы получили весьма хорошее образование. Большинство монахов были родом из Мексики, а большинство послушников — с Кубы, так что в монастыре мы разговаривали на испанском. Кубинский диалект несколько отличался от мексиканского, но не принципиально. Мессы проводились поначалу на испанском, а впоследствии на латыни.
Значительную долю знаний, приобретенных мной там, составляют языки. Мы изучали два языка одновременно: первый год — испанский и латынь, второй год — французский и английский, а третий — снова испанский и латынь. Таким вот образом. Я сносно научился итальянскому от отца и его друзей, на английском мы говорили в моей школе в Штатах, и я вполне прилично овладел испанским за несколько лет жизни в Гаване, еще до поступления в монастырскую школу. Так что успевал я весьма неплохо.






