ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кто из нас не следил с замиранием сердца за приключениями пиратов Карибского моря и не мечтал карабкаться по вантам, размахивая абордажной саблей? Кто не представлял себя за штурвалом «Испаньолы» и... Пират Джин Вульф ПРЕДИСЛОВИЕ Мы редко принимаем исповеди, но я принял несколько в прошлую субботу по предварительной записи. Сегодня вечером в дом приходского священника явился некий человек с вопросом, помню ли я его исповедь. Я ответил отрицательно. — В таком случае вы, вероятно, также забыли, что сказали мне, выслушав мое признание. Я помотал головой: — Прекрасно помню. Я сказал вам, что и сам убийца. Он слегка обалдел, и я предложил ему присесть. — Домработница уже ушла, — добавил я, — но могу угостить вас чаем или растворимым кофе. — Я указал на свой стакан. — Это вода со льдом, никогда не могу напиться вволю. Воды у нас тоже полно. — Я рассказал вам, что я сделал, — сказал он. — Должно быть, — кивнул я. — Не советую повторять. — Не буду. Даже и не хочется. Мне здорово полегчало! Я ваш должник по гроб жизни. Разумеется, я сказал «очень любезно с вашей стороны» и вежливо поинтересовался, чего ему угодно. — Мне угодно знать, что сделали вы. — Он вздохнул и в следующий миг ухмыльнулся. — Вы не обязаны ничего рассказывать, я знаю. Вы ничего мне не должны. Но… — Признание облегчает душу. — Именно так, падре. Облегчает. Кроме того, я очень хочу знать. Я никому не расскажу, а даже если бы и рассказал, мне бы никто не поверил. Так вы расскажете? В виде одолжения? — Ради своего же блага. — И моего тоже. Я думаю, мне это поможет. — Вдобавок вы же мне рассказали, пусть я и забыл все. Не стану спрашивать, забудете ли вы мою историю. Я знаю ответ. Здесь для него было лучше промолчать, что он и сделал. — Я находился на корабле. Один человек там оскорблял меня. Снова и снова, причем так, что было ясно: добром это не кончится. Мой гость кивнул. — Мы участвовали в крупном сражении —

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Когда ветер свистел в такелаже и брызги летели через борт, старая медлительная «Санта-Люсия» превращалась в резвую скаковую лошадь, поднимая паруса там, где у большинства кораблей никогда их и не было, и оставляя за собой вспененную кильватерную струю длиной в добрую милю. Мы отчаянно старались угнаться за ней, развернув все прямые паруса и так сильно кренясь то на один борт, то на другой, что передвигаться по палубе, не держась за что-нибудь, было невозможно. Не знаю, насколько близки мы были к тому, чтобы перевернуться, но я не хотел бы оказаться ни дюймом ближе, чем мы оказывались по дюжине раз на дню. Когда наконец наши пути разошлись — «Санта-Чарита» направилась на север, к Корунье, а «Санта-Люсия» на восток, к Кадису, — мы все восславили Бога и возблагодарили Пресвятую Деву. Тогда я в первый и последний раз увидел радостные улыбки на лицах у всех членов команды.

Мы разгрузились в Корунье и получили расчет, заходя по одному к капитану, который показывал и разъяснял нам записи в учетной книге, прежде чем выдать деньги. Именно тогда я узнал, что заработал за неделю сумму, равную стоимости двух рубашек и двух пар штанов.

Здесь я прервусь ненадолго и замечу, что у меня по-прежнему оставалась маленькая сумка, взятая из монастыря, но в ней хранились только штаны и рубаха из баталёрки. Сандалии я потерял в Гаване, когда скинул их, чтобы бежать быстрее, а износившуюся в клочья футболку выбросил. Что случилось с моими джинсами, вы знаете.

Все растолковав мне и выдав деньги, капитан сказал, что в следующий рейс «Санта-Чарита» выйдет недели через две. Он съездит повидаться с семьей, пока корабль стоит в сухом доке, где очистят днище и все такое прочее. Но он надеется, что ко времени, когда «Санта-Чарита» будет готова к плаванию, я вернусь и опять наймусь на судно. Мне было очень приятно. Я поблагодарил капитана, причем от всей души.

Когда я получил расчет, Сеньор попросил меня помочь отнести попугаев к торговцу птицами. Я с готовностью согласился, и мы с ним отправились в птичью лавку; он нес три клетки, и я три. Клетки были деревянные, сплетенные из толстых прутьев и обвязанные бечевкой, которую попугаи постоянно клевали своими большими крепкими клювами. Весили они всего ничего, и я уже много раз перетаскивал их с места на место прежде.

В птичьей лавке оказалось страшно интересно, и у меня было полно времени, чтобы осмотреть все хорошенько, пока лавочник и Сеньор торговались. Там уже имелись три попугая — такие серые, из Африки, которые умеют разговаривать и всячески стараются завладеть вашим вниманием. Они все надеялись, что их выпустят из клетки, но не могли сказать о таком своем желании.