Когда ветер свистел в такелаже и брызги летели через борт, старая медлительная «Санта-Люсия» превращалась в резвую скаковую лошадь, поднимая паруса там, где у большинства кораблей никогда их и не было, и оставляя за собой вспененную кильватерную струю длиной в добрую милю. Мы отчаянно старались угнаться за ней, развернув все прямые паруса и так сильно кренясь то на один борт, то на другой, что передвигаться по палубе, не держась за что-нибудь, было невозможно. Не знаю, насколько близки мы были к тому, чтобы перевернуться, но я не хотел бы оказаться ни дюймом ближе, чем мы оказывались по дюжине раз на дню. Когда наконец наши пути разошлись — «Санта-Чарита» направилась на север, к Корунье, а «Санта-Люсия» на восток, к Кадису, — мы все восславили Бога и возблагодарили Пресвятую Деву. Тогда я в первый и последний раз увидел радостные улыбки на лицах у всех членов команды.
Мы разгрузились в Корунье и получили расчет, заходя по одному к капитану, который показывал и разъяснял нам записи в учетной книге, прежде чем выдать деньги. Именно тогда я узнал, что заработал за неделю сумму, равную стоимости двух рубашек и двух пар штанов.
Здесь я прервусь ненадолго и замечу, что у меня по-прежнему оставалась маленькая сумка, взятая из монастыря, но в ней хранились только штаны и рубаха из баталёрки. Сандалии я потерял в Гаване, когда скинул их, чтобы бежать быстрее, а износившуюся в клочья футболку выбросил. Что случилось с моими джинсами, вы знаете.
Все растолковав мне и выдав деньги, капитан сказал, что в следующий рейс «Санта-Чарита» выйдет недели через две. Он съездит повидаться с семьей, пока корабль стоит в сухом доке, где очистят днище и все такое прочее. Но он надеется, что ко времени, когда «Санта-Чарита» будет готова к плаванию, я вернусь и опять наймусь на судно. Мне было очень приятно. Я поблагодарил капитана, причем от всей души.
Когда я получил расчет, Сеньор попросил меня помочь отнести попугаев к торговцу птицами. Я с готовностью согласился, и мы с ним отправились в птичью лавку; он нес три клетки, и я три. Клетки были деревянные, сплетенные из толстых прутьев и обвязанные бечевкой, которую попугаи постоянно клевали своими большими крепкими клювами. Весили они всего ничего, и я уже много раз перетаскивал их с места на место прежде.
В птичьей лавке оказалось страшно интересно, и у меня было полно времени, чтобы осмотреть все хорошенько, пока лавочник и Сеньор торговались. Там уже имелись три попугая — такие серые, из Африки, которые умеют разговаривать и всячески стараются завладеть вашим вниманием. Они все надеялись, что их выпустят из клетки, но не могли сказать о таком своем желании.






