ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

"Моя вина" — это роман о годах оккупации Норвегии гитлеровской Германией, о норвежском движении Сопротивления. Роман вышел в 1947 г., став одним из первых произведений в норвежской литературе, посв... Сигурд Хёль и его роман «Моя вина» Сигурд Хёль — один из крупнейших писателей современной Норвегии. Его творческий путь начался в 1918 году новеллой «Идиот», написанной специально для литературного конкурса. Новелла получила первый приз не только норвежский, но и общескандинавский. Это решило судьбу Сигурда Хёля, которому тогда было 28 лет. Жизнь Сигурда Хёля бедна внешними событиями. Он родился в семье бедного сельского учителя в Северном Удале. В ранней юности он приехал учиться в Осло. В те годы его одинаково увлекали и литература, и история, и математика, и естествознание. Товарищи по университету были уверены, что со временем Сигурд Хёль станет выдающимся ученым в области естественных наук. Однако судьба заставила его бросить университет и заняться педагогической деятельностью. И здесь он также проявил незаурядные способности. Кроме работы в школе, Сигурд Хёль занимался и журналистикой. Став писателем, Сигурд Хёль не ограничил свою деятельность только рамками литературного творчества. Благодаря своим разносторонним знаниям и интересам, он вплоть до самой смерти, последовавшей в 1960 году, играл чрезвычайно активную роль в культурной и общественной жизни Норвегии. Он горячо откликался на все происходившие в мире события. С начала тридцатых годов он был бессменным консультантом в различных литературных издательствах и журналах. Он, как миссионер, пролагал путь в литературных дебрях для всех молодых писателей. Он создал знаменитую так называемую «Желтую серию», в которой издавались различные иностранные писатели, и первый познакомил норвежцев с такими писателями, как Фолкнер, Колдуэлл, Кафка. Известный норвежский драматург и критик Хельге Крог писал, что Сигурд Хёль бл

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но это мои частные дела, не имеющие никакого отношения к тому, о чем я взялся рассказывать.

Зато, быть может, уместно сообщить тут прозвище, какое дали мне после этого в нашей группе. Меня стали называть Безупречным. Конечно, это они в шутку и даже чтоб меня поддразнить. Но должен сознаться: прозвище мне льстило.

Вероятно, надо еще упомянуть, что оба доходных дома — слева и позади моего участка — заняли немцы. Один они как будто отвели под школу, а назначения второго я точно не знаю. Кажется, у них там были какие-то канцелярии. Кроме того, там жили несколько офицеров и у дверей расхаживали часовые.

Странное это чувство, когда немцы у тебя совсем под боком. Если вечером я выходил в сад, до меня доносились сдавленные рыки и выкрики, мерный стук и топ и еще какие-то звуки, значения которых я не мог понять, — что-то похожее на удары, но и не удары все же. И еще я слышал обрывистый вопль или стон, издаваемый каким-то живым созданием. Был он громкий, сильнее человеческого голоса, но в нем мерещилось слово — только я не мог расслышать какое. Похоже было на «Оль»! Снова и снова я слышал удар, а потом это «Оль»!

Звуки напоминали о пытке — мне представлялось, что они изловили в горах тролля, связали, мучили, терзали, орали на него и били — их было много, а он один, и все они его били: и я слышал удары. А потом тролль стонал коротко: «Оль! Оль!» Уж не жену ли призывал тролль в своих муках?

Тяжело было окружение этих звуков, которых я не мог понять. Словно тебя опутали чем-то потусторонним, нелюдским, звериным — нет, даже еще страшнее и проще. Безумие, беспомощность, глухие жалобы и ругань. И все это равномерно, ритмично.

Потом — уж не помню когда — я понял, что слушаю самое духовную жизнь Гитлера, что отрывистые рыки — были команды, удары — были притоп двадцати-тридцати сапог, а вопли мучимого тролля — выкрик двадцати-тридцати глоток: «Jawohl!»

Смешно. Но мне так не казалось. Мне казалось, что я стою у самого края преисподней, и не могу туда заглянуть, и лишь слухом догадываюсь о пытках обреченных.

Потому что ведь их и правда пытали, но они этого не ведали.

Когда прошло уже около двух лет оккупации, однажды вечером ко мне зашел один человек. Он участвовал в тайной борьбе и занимал в ней не последнее место. Его называли Андреас.

Мы сидели в лаборатории — я еще больше теперь к ней привязался. Отчасти потому, что в моем распоряжении было больше времени, отчасти же — мне стало неуютно в просторном, пустом доме.

Он сразу весьма заинтересовался этой комнатой и вообще флигельком. Мне пришлось объяснить ему все — про двери и выходы, про расположение, про соседство, близлежащие улицы и прочее.

Мы осмотрели весь флигель внутри и снаружи.