ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

"Моя вина" — это роман о годах оккупации Норвегии гитлеровской Германией, о норвежском движении Сопротивления. Роман вышел в 1947 г., став одним из первых произведений в норвежской литературе, посв... Сигурд Хёль и его роман «Моя вина» Сигурд Хёль — один из крупнейших писателей современной Норвегии. Его творческий путь начался в 1918 году новеллой «Идиот», написанной специально для литературного конкурса. Новелла получила первый приз не только норвежский, но и общескандинавский. Это решило судьбу Сигурда Хёля, которому тогда было 28 лет. Жизнь Сигурда Хёля бедна внешними событиями. Он родился в семье бедного сельского учителя в Северном Удале. В ранней юности он приехал учиться в Осло. В те годы его одинаково увлекали и литература, и история, и математика, и естествознание. Товарищи по университету были уверены, что со временем Сигурд Хёль станет выдающимся ученым в области естественных наук. Однако судьба заставила его бросить университет и заняться педагогической деятельностью. И здесь он также проявил незаурядные способности. Кроме работы в школе, Сигурд Хёль занимался и журналистикой. Став писателем, Сигурд Хёль не ограничил свою деятельность только рамками литературного творчества. Благодаря своим разносторонним знаниям и интересам, он вплоть до самой смерти, последовавшей в 1960 году, играл чрезвычайно активную роль в культурной и общественной жизни Норвегии. Он горячо откликался на все происходившие в мире события. С начала тридцатых годов он был бессменным консультантом в различных литературных издательствах и журналах. Он, как миссионер, пролагал путь в литературных дебрях для всех молодых писателей. Он создал знаменитую так называемую «Желтую серию», в которой издавались различные иностранные писатели, и первый познакомил норвежцев с такими писателями, как Фолкнер, Колдуэлл, Кафка. Известный норвежский драматург и критик Хельге Крог писал, что Сигурд Хёль бл

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Нас угощала его жена, кругленькая и пышная, прекрасная стряпуха — что чуялось за версту, — и мне довелось отведать как под18 рядческих котлет, так и шампанского. К концу вечера он потребовал, чтоб я называл его просто Мартин. Я усомнился в надежности своих связей и заподозрил, что все же переплатил тысячу-другую. Кажется, за этим-то ужином он и рассказал о роскошной даме полусвета. Вероятно, он не был вполне уверен, что факт её существования повышает ценность дома.

Я не жалел о сделке. Одна из причин, почему я купил дом, — был флигель. Он не использовался под жилье много лет, верно, еще с первой мировой войны. Слуг принято стало селить тут же в доме, и одну из комнат — видимо, прежний будуар госпожи — переделали в людскую, отведенную для двух горничных, которых теперь обычно держали хозяева.

Старая людская пришла в запустенье, там полно было паутины, мышиного помета и всякого скарба, который скопляется с течением времени, — того, что не пожелали увезти с собой сменявшиеся владельцы и что не стоило продавать с молотка. Я, впрочем, нашел среди этой свалки весьма изящный сундучок мореного дуба, окованный железом. После того как его почистили и подправили (что в результате обошлось в кругленькую сумму), он сделался одной из моих любимых вещиц.

Я основательно расчистил старый флигель. Я обнаружил, что стены у него крепкие, толстые и не дрожат, когда рядом по улице проезжает трамвай или машина. Я решил, что устрою тут маленькую лабораторию. Так и вышло. Насчет лаборатории у меня была давнишняя мечта. Я вовсе не физик по профессии; но внушил себе — или просто я тешился этой идеей? — что таково мое призвание. Впрочем, это к делу не относится. Я переоборудовал старую людскую: провел туда электричество, наладил водопровод, канализацию и все остальное, наладил даже электрическое отопление для лаборатории и для жилого дома. Я так хорошо устроился в своем флигельке, что домашние мои даже ворчали, что я провожу там все вечера; они спрашивали, уж не решил ли я на старости лет отличиться на научном поприще.

Потом наступила оккупация.

Поначалу она мало что изменила для нас. Пришли

19 несколько немцев, осмотрели дом, нашли, что он не подходит для их целей, и оставили нас в покое.

Жизнь наша шла приблизительно так же, как и прежде.

На самом-то деле, конечно, все изменилось. Мы сами изменились, совершенно изменились. Мы дышать стали иначе, пульс у нас теперь иначе бился, кожа стала другая. Наверное, каждая клеточка тела с заключенной в ней частицей души ощутила, что страна наша в руках врага.

Потом настали внешние перемены, и были они больше и значительней, чем мне бы хотелось. За мной стали следить, я лишился места, просидел под арестом несколько недель, а затем произошло несчастье, в результате которого я потерял своих близких.