ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Формула «Король умер – да здравствует король!» в Ватикане не работает. Потому что папа не оставляет законного наследника. Остаются кардиналы, которым предстоит выбрать нового помазанника Божьего, у... Конклав Роберто Пацци Этот роман – плод фантазии автора. Имена, типажи и ситуации – продукт авторского воображения, поэтому любые ассоциации персонажей и описанных в книге коллизий с действительностью возможны лишь по чистой случайности. Откуда ему знать, кто живет там, за матовыми стеклами? Нет, понять это невозможно, правда, ему известно – второй этаж той части дворца чаще всего отводят исключительно итальянским кардиналам. Они активны, общительны и резвы – на бегу, между двумя днями голосования, согласовывают, кто за кого. Известно стало, что о потере «папского» веса у итальянцев прошелестел однажды и один из высоких политиков, с большим чувством настаивая на национальном компоненте в Священной Коллегии: – Пусть даже с Юга, пусть даже старого, но, пожалуйста, Ваше Высокопреосвященство, выберите итальянца. Италия ни одной стране в Европе ни в чем не может быть соперницей. Должна же страна жить надеждой на… Изберите итальянца… Вспомнился пример из фантазмов далекого прошлого. Пужина, кардинал из Кракова, был удален из конклава на основании вето австрийского императора, и папой тогда стал Сарто. [4] Вмешательства же современных итальянских политиков только косвенные: трудно представить, чтобы кто-то из них имел влияние на Ватикан. А беспокойные тени с нечеткими формами все же жили в ночи. Двигались, напоминая театр теней, в котором всегда есть намек на реальную жизнь, где существует стремление к власти, заводятся важные знакомства, наблюдаются вспышки раздражения и ярости, где живут соблазны и кипят страсти, где все творится как бы в иной реальности, где, наконец, само слово может означать что угодно, в том числе и тайну, и заговор, и молитву. И не только в той таинствен

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Луч пробегает по стенам, стеклу окон и ложится на просфору, лежавшую на льняном полотне. Он чувствует, как луч попадает на его правую руку, как раз на то место, где болит. Благословенное тепло своей лаской, похожей на нежное прикосновение руки любящего человека, успокаивает боль.

Сестра, племянник, свояк, свояченица – вдова брата, Контарини, друзья по семинарии, ушедшие из нее в светскую жизнь, сумевшие заиметь детей, которые в свою очередь родили своих детей… Словно фонарем осветились имена тех немногих, кого любил. Возникли в памяти и скончавшиеся, – их намного больше живых, – но только череда их лиц, а не имена, как будто ветер, перемешав их все, вырвал эти имена с корнем.

Несколькими минутами позднее удивился самому себе. Какая сила душевного подъема должна была вынудить его к произнесению канона на латыни: Hoc est enim corpus meum?

[17]

Увидел, как Контарини несогласно покачал головой. Неужели капеллан контролирует всякое его слово? И почему только взбрело в голову сказать эти слова по-латински? Этот язык он ребенком впервые услышал на мессе, не вникая тогда в смысл службы, но принимая в ней участие и воспринимая ее как финал чудесной сказки…

Взял просфору – казалось, она добавляет силу его вере, а заодно и чуду превращения Тела Господня в хлеб. Сколько раз в своей жизни он это проделывал; как часто уставал, чувствовал себя неуверенным, рассеянным из-за шума жизни, бурлившей внутри него, – глупой, механической, чуждой. Держа просфору в руке, он вдруг особенно остро почувствовал банальность ежедневной жизни, но, в тот же самый момент, может быть от осознания бесполезности крестной муки, в нем вдруг взыграло чувство юмора.

Теперь еще этот кашель капеллана и запах от свечного покрытия пола отвлекли его, и еще эхо далекого клаксона, и торопливые шаги по коридору: кто, кто-то спешил, на шестой день конклава, проникнуть в святой дворец, на шестой день конклава? Но было и урчание в пустом желудке. Внутренний шум взял верх над всеми прочими, он шел из его встревоженного и непокорного тела, которому, видимо, было безразлично свершавшееся в данный момент в церкви чудо.

В старом соборе он мог и не обращать внимание на всякие неудобства, бесцеремонность толпы и медленное течение обряда. Там ему удавалось сконцентрировать внимание на просфоре, и, ах если бы он еще мог ответить на важные вопросы: «А ты – ты веруешь ли? Веришь, что я твой Бог?» Здесь же, совсем наоборот, здесь было его место, интимное, и никто не мог потребовать от него ни большей театральности, ни формального служения. Тут он один, с просфорой, и только Контарини позади него.