Кажется, она готова была подняться, чтобы накормить своего усталого, чуточку ворчливого, но все же милого муженька.
Они и впрямь встали.
— Странный ты человек, но вообще-то хороший, — сказал Роберт. — И вроде бы на органе играешь. Мне музыка нравится. Одного я не пойму, на кой тебе Моноцетти дался. Магдалина как-то говорила.
— Пошли, пошли! — Она потянула его за полу, опасаясь, как бы не вспыхнула ссора.
— Ладно. Спасибо вам. До свидания! И заглядывайте к нам! — пригласил в заключение Роберт.
— Непременно заглядывайте, — присоединилась к мужу Магдалина и сделала некоторое подобие книксена.
Они вышли.
А на полу, в том месте, где стоял Роберт, осталась какая-то бумажка. Листик, напечатанный на ротапринте. Молодой человек поднял его — и невольно взглянул на текст: "Далой тиранию!!! Далой тодальное государство!!!"
Молодой человек заметил орфографические ошибки, но даже не улыбнулся, ему было не до смеха. Лишь подумал: вероятно, крупные грамотеи решили, что "тодальное" происходит от немецкого "der Tod", что значит "смерть".
Он вздохнул. Почему-то вспомнил жирного клопа, ползшего по супружескому ложу.
Следует заметить, что наш герой был в полной растерянности.
А снег все падал, налипал на окошки, и молодому человеку уже было трудно разглядеть, что делается в комнатах. Да ничего такого там не делалось, все выглядело словно в стоп-кадре, напоминало пожелтевшие рождественские фотографии из альбома в бархатном переплете.
А потом, почти повсюду одновременно, затянули рождественские славо-словия. Пели о Вифлееме и о пастухах, и о представшем им ангеле, и о славе Господней, что осияла их. Удивительно протяжные были рождественские пения, и у молодого человека защемило на душе. Мужчины с мозолистыми руками, женщины, что ссорятся в молочных и развешивают белье в узеньких дворах, обнажая икры с узлами на венах, — все они заключили сегодня нечто вроде соглашения и сидят повсюду одинаково. А рождественские славословия всплывали к небу, поднимались над крышами, будто дым из трубы в безветренную погоду, и улетали прямо вверх.
Итак, розочка распустила лепестки, три волхва, представители трех рас — белой, желтой и черной — пришли ей поклониться, и люди пребывали в радости, хотя наперед знали, что все это однажды приведет к Голгофе.
Может быть, молодой человек увидел во дворах собак, которых в праздничный вечер не пустили в дом и которые, слыша те самые песнопения, скулят приниженно под дверями и просятся внутрь. Только их не пускают, и они, примостившись на ковриках, боязливо поднимают морды к небу и одна за другой подвывают пению. Собаки поют о своей собачьей жизни, и в их глазах проступает некая туманная смесь осознания и душевной боли, и мотив собачьих песен тоже грустный-прегрустный.






