ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сборник взрослых рассказов классика английского черного юмора. Книготорговец Роальд Даль Перевод А. Кавтаскин, Ирина Кастальская, Е.Костюкова — Мистер Вомберг не может этого сделать. — Почему? — Потому что он пожилой человек, — объяснил я. — Мистер Вомберг — почтенный старый джентльмен с чувством собственного достоинства. Один из самых известных банкиров в городе. Он просто не может… И вдруг… Совершенно неожиданно меня осенило. Идея пришла прямо посередине фразы, заставив меня замолчать. Она словно влилась в мой мозг, и я замер, чтобы не помешать ей полностью укорениться в моей голове. Я еще не успел сообразить, что произошло, как весь план, — блестящий, великолепный план — четко высветился у меня в голове; и я сразу понял, что он гениальный. Я повернулся и увидел, что Джордж недоуменно уставился на меня. — Что с тобой? — спросил он. — Что случилось? Я молча протянул руку и налил еще кофе, прежде чем позволил себе заговорить. — Джордж, — спокойным голосом начал я. — У меня появилась идея. Послушай меня внимательно, потому что эта идея сделает нас очень богатыми. Мы на мели, так ведь? — Так. — А этот Уильям С. Вомберг, — продолжал я, — как ты думаешь, он сердит на Лайонела Пенталуна? — Сердит! — воскликнул Джордж. — Сердит! Да не просто сердит, а зол на него, как тысяча чертей! — Верно. А как ты считаешь, он хотел бы увидеть, как Лайонелу Пенталуну хорошенько врежут по носу? — Еще как хотел бы, черт побери! — А теперь скажи мне, согласился бы мистер Вомберг заплатить некоторую сумму человеку, который взялся бы врезать по носу Лайонелу Пенталуну от его имени? Джордж посмотрел на меня и очень осторожно поставил чашку на стол. Его лицо озарила понимающая улыбка. — Я понял, — проговорил он. — Я понял твою мысль. — Это еще не все. Если ты прочтешь колонку Пенталуна, то увидишь, что сегодня он оскорбил еще одного человека. — Я взял газе

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ни руки, ни ноги не старались. Словно они инстинктивно знали, что нет смысла зря тратить силы. Они оставались недвижными и дожидались ответа, и сколько же времени ушло на это ожидание. Двадцать, тридцать, сорок жарких секунд. Еще не было по-настоящему жарко, еще не шипела поджариваемая плоть, не воняло горелое мясо, но и всего этого можно было ждать в любой момент, в любую следующую секунду, потому что эти старые „Гладиаторы“ делались не из стали, как „Харрикейны“ или „Спитфайеры“. У каждого такого воздушного гладиатора были крылья из туго натянутого брезента, покрытого отлично воспламеняющимся авиационным лаком, а под ним — сотни маленьких тоненьких палочек, вроде тех, что подкладывают под дрова для растопки, только тут они куда суше и тоньше. Если бы какой-нибудь умник сказал: „А сварганю-ка я такую здоровенную штуку, которая будет гореть много лучше и куда скорее, чем что-либо еще на этом свете“, — а потом рьяно и с толком взялся за дело, то, верно, в результате у него получилось бы нечто, очень похожее на моего „Гладиатора“.

Я все еще сидел и ждал.

Потом вдруг пришел ответ, прекрасный своей лаконичностью и понятностью: „Твой — парашют — поверни — хомут!“

Я повернул пряжку, высвободился из парашютных ремней, с некоторым усилием приподнялся и перевалился через сидение. Что-то горело, так что я откатился по песку чуток подальше, потом пополз от огня на четвереньках и наконец распластался всем телом, ткнувшись лицом в песок.

Я слышал, как в огне разлетается что-то из оснастки моего пулемета, и слышал, как пули впиваются в песок где-то совсем рядом. Меня это не тревожило, я просто это слышал — и все.

Начинало болеть. Сильнее всего болело лицо: Что-то с ним стряслось. Медленно-медленно я подтянул ладонь к лицу, чтобы ощупать его. Это было непросто, рука не слушалась. Нос как будто куда-то делся. Я попробовал потрогать зубы, но не могу вспомнить, что из этого вышло. Думаю, я задремал.

И тут вдруг Питер. Я слышал его голос, слышал, как он приплясывает и вопит, как безумный. Трясет мою руку и вопит:

— О боже, а я-то думал, что ты все еще не вылез. Я там сел, в полумиле отсюда, и бежал, как угорелый. Ты-то как? В порядке?

Я говорю:

— Питер, что у меня с носом?

Слышу, он чиркает спичкой в темноте. Ночь в пустыне наступает быстро. Как обваливается. Какое-то время он молчал.

— Да его там вроде и нет, — говорит он. — Больно?

— Не будь дураком, конечно больно!

Он сказал, что сбегает к своей машине, поищет морфий в походной аптечке, но он почти сразу вернулся и сказал, что в такой темени ему самолет не найти.

— Питер, — говорю я. — Я ничего не вижу.

— Так ведь ночь, — отвечает он. — Я тоже ничего не вижу.

Стало холодно. Страшно холодно, и Питер лег рядом, чтобы нам вдвоем стало чуть теплее.