ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Федор Федорович Буленбейцер, герой романа Георгия Давыдова «Крысолов», посвятил жизнь истреблению этих мерзких грызунов, воплощенных, в его глазах, в облике большевиков: «Особенно он ценил „Крысины... Георгий Давыдов. Крысолов. Роман ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. Допустим, это крапива — я говорю о фотографии. Допустим — я говорю о мальчишке на фотографии — он сносит головы всего лишь крапиве, а крысам (да, крысам) будет сносить после. Впрочем, дело не в способе — он не гнушался и ядом. Разве не радостно видеть на покрытой росой утренней тропке к крыльцу коченелое тельце гадины? Кто-то, однако, намекал (в нос по-французски), что десятилетний крысобой с буленбейцеровой дачи здоров не вполне. Вот именно — что только здоровехонек… Отрок, гм, вымахал, гм. И где они? (Которые намекали.) Их сглотнули крысы. Вряд ли существенна поправка: крысы двуногие. Двуногим — вот утешение — тоже будет сносить головы молодой Буленбейцер. Разумеется, уже ни дачи на Каменном острове, ни отца, выстроившего дачу, ни дачных друзей, ни хотя бы одного цветного стеклышка с дачной веранды — знаете, такие синие, красные, зеленые, вернее, сочной хвои, просто белые, вернее, кипяченого молока, желтые с золотой радужкой чухонского масла — ничего не останется. Как тут не мстить? 2. И потом: не всем же можно прокормиться по лабораториям, впрыскивая белым крысам чудо-лекарства прямо в хвост? Нет, это уже совсем не намек, не аллегория. Сердобольный Горький выхлопотал охранную грамоту для группы из семи перепуганных ученых, предводительствуемых приват-доцентом Вотчалом (не тот, что по каплям, но родственник). В 1918 году такой документик можно было конвертировать в хлеб и селедку. Чего, спрашивается, ради? Горький и объяснил, окая Ленину прямо в плешину: « Они — оченые, все ровно что ортель, и зонимаются опытами обессмерчивания, которые, дорогой мой Володимир Ильич, оченно-оченно нам посегодня ножны, потому как роньше бр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ведь от Тяньцзиня до Елисейских полей

Белая армия всех сильней!

Околович подхватывал, но Буленбейцер-регент не давал им роздыха — всегда наготове новинки — как вам, ребята, это (он любил отбивать такт по кленовой коре):

Наш острый взгляд пронзает каждый атом,

Наш каждый нерв решимостью одет.

И верьте нам: на всякий ультиматум

Воздушный флот сумеет дать ответ.

А это? («Федор Федорович, вам петь в красном посольстве! Это же бенефиссимо!») — и Буленбейцер пошел, пританцовывая и приседая:

Мы тебя смажем, мы тебя почистим

И заляжем в камышах.

Не дозволим лордам и фашистам

Нашей стройке помешать.

Он видел пригородный паровичок (почему бы не снять дачку где-нибудь в Краскове — но только, разумеется, не у пуганой дворянки — даже если ее белые плечи, господин Околович, вам покажутся чересчур печальны), видел паровичок, смеющийся в усы, в бока, в бюсты — ишь, какой молодец задает жару! Между прочим, Буленбейцер — единственный, извините, в Париже додумался до такого — составлял картотеку пролетарских лиц (красные газеты, журналы) — побольше, пожалуйста, олигофренического экстаза — и показывал образцово, уморительно пуча даже аквамариновый глаз (эхо, что ли, рождественских праздников на Каменном острове?)

Ноги топочут, как деревянные ложки — трямка-трямка-трямка-тряква!

Пишет внук письмишко деду:

В отпуск скоро, мол, приеду.

Научу я деда враз,

Как носить противогаз.

И-и — дружно! —

В поле маки, васильки

Шелестят головками…

В Красной армии стрелки

Стали очень ловкими.

А для девчат ну-тка ся! —

Не пойду сегодня в церковь, —

Не пойду я никогда.

За попа стоять не буду,

А за партию — всегда.

Теперь вон какие люди —

Стали бога забывать.

Брошу я иконы в печку, —

Неужели отставать?

«Федор Федорович! После вас, как после бардака, генеральная исповедь требуется!» Буленбейцер уже скакал чечеточником на бревне:

Не ходи мимо окошка,

Не пыли дороженьку.

Вчера бросила молиться,

Выбросила боженьку.

Трямка-трямка-трямка-тряква!

Строим мы в монастыре,

В самом главном алтаре

Чистую да новую

Общую столовую.

Трямка-трямка-трямка-тряква!

В небесах пророк Илья

На коне катается.

Интересно знать, друзья,

Чем там конь питается?

А почему бы не лезгинкой? Буленбейцер и так умел:

Мы зажиточными станем,

В нашей власти наш удел —

Нас ведет к победе Сталин,

Нас ведет политотдел.

«Ну-ка,

товарищ

Колков, подхватывайте! И павой, павой, павочкой пойду скорее к папочке»:

Мы зажиточными стали,

Хорошо живем сейчас,

Это ты, товарищ Сталин,

От нужды избавил нас.

Трямка-трямка-трямка-тряква!

Моя Машенька — доярка,

Из глубинки делегаткой

Во Кремле в Москве была

Чай со Сталиным пила.