Войдя в дом, Саймон Локсли снял свой промокший плащ, и стало видно, что он – еще молодой мужчина лет тридцати пяти, высокий, ладно скроенный, с очень подвижным лицом, на котором всего выразительнее были глаза, карие, глубокие, со взглядом одновременно проницательным и открытым. При этом у рыцаря была светлая кожа, пепельные волосы, но черные брови и ресницы. Бороду он обычно брил, но после долгой дороги его лицо обрамляла узкая темная полоска отросшей щетины.
Одежда Саймона тоже говорила о том, что он проделал долгий путь и был готов ко всяким неожиданностям такого пути: кольчуга, шлем, надетый поверх кожаной шапки и бармицы
[11]
, длинный, до колен гамбезон
[12]
, кольчужные чулки и сапоги из мягкой кожи. У пояса висел меч в ножнах.
Флориана вслед за мельничихой ушла в другую комнату, а Локсли присел на лавку и сосредоточил свое внимание на детях, все так же возившихся под столом, но уже не шумевших – отца они явно привыкли слушаться.
В это время его оруженосец и рыжий Тимоти осторожно внесли в дом и уложили на ближайшую к двери лавку укутанное в рогожу тело. Молодой Тайлер, перекрестившись, развернул бедный покров, и перед рыцарем, мельником и его женою предстала сказочная красавица, как будто не мертвая, а глубоко уснувшая. Женщине было на вид никак не более восемнадцати. Ее чистая белая кожа, нежные, совершенные черты полудетского личика, окруженного светлыми, будто облака локонами, безупречная форма сложенных на груди рук, – все говорило о благородном происхождении умершей, равно как и тонкое дорогое сукно ее платья, и золотые серьги, вдетые в маленькие уши.
Почти ничто в ее облике не напоминало о печальном конце, разве что бледность губ, чуть искривленных от боли. Ее красота завораживала, и казалось, достаточно было громко окликнуть, чтобы спящая пробудилась.
Джудит нагрела еще пару горшков воды, принесла несколько чистых кусков холста и старательно разложила их на соседней лавке. Вскоре из соседней комнаты появилась кормилица и подошла к покойнице. Слезы, уже раньше выдавшие Флориану Тайлер, теперь ручьями потекли по ее щекам. Она ничего не могла поделать с ними, но при этом ловко и справно раздела и обмыла умершую, надела на нее чистое светлое платье, расчесала и заплела в косы ее длинные белокурые волосы.
Мужчины при этом отвернулись и отошли в другой конец комнаты, зато ребятишки, все пятеро, один за другим высовывались из-под стола, шептались и с любопытством глазели на происходящее, пока отец вновь не прикрикнул на них, сделав свой голос таким грозным, что разноцветные головенки, от совсем темной, до почти белокурой, исчезли надолго.






