На самом деле Октавиан не собирался покидать Александрию двенадцатого августа. Этот слух был запущен намеренно, чтобы ускорить развитие событий. Разумеется, ни Дион, ни Плутарх ни слова не говорят о виновности Октавиана. Наоборот, они в один голос говорят о том, царица была нужна диктатору живой. Разумеется, это ровным счетом ничего не значит. Четвертой жертвой десятого августа тридцатого года стала истина.
Все изложенное выше можно легко опровергнуть: Клеопатра пыталась заколоться, а потом уморить себя голодом. С какой целью Октавиан предотвратил эти попытки и даже шантажировал ее детьми? Между смертью Антония и смертью Клеопатры прошло девять дней. Не логичнее было бы сразу от нее избавиться? Тем более что царица сама дала клятву умереть с Антонием. Клеопатра не могла не понимать дилеммы, стоявшей перед Октавианом: она не забыла истории своей сестры. Царица могла надеяться, что Октавиан не осмелится прогнать ее и ее детей-полуримлян по улицам Рима. Узнав о смерти Клеопатры, диктатор искренне огорчился. Победителю не довелось выказать великодушие, которого все от него ждали. В своих воспоминаниях он хвастал, что многие цари и девять царских детей прошли перед его колесницей во время трех триумфов. Никто из последующих историков, включая тех, кто относился к Октавиану без симпатии, даже не намекает на его причастность к убийству. Единственное, что нам остается, это ходить по кругу. Все, что можно сказать с полной уверенностью, это то, что Клеопатра до конца держалась героически, и даже ее враги не могли бы это оспорить. Между прочим, много раз описанная и задокументированная чуть ли не по часам смерть Александра Македонского остается не менее загадочной.
У Плутарха Октавиан разрывается между двумя противоположными эмоциями: он одновременно «раздосадован смертью этой женщины» и восхищается ее «благородством». У Диона он также полон сочувствия и восхищения, хотя и «чрезмерно горюет», но по другой причине: без царицы триумф был бы неполным. Клеопатра оказалась одной из тех, кто обрел вечную жизнь — благодаря обстоятельствам своей смерти. Это была благородная и достойная кончина, уход, которому стоило бы подражать. Несломленная женщина сама выбрала свою участь. С точки зрения римского поведенческого кодекса, она наконец-то поступила безупречно и совсем не так, как можно было ожидать от представительницы слабого пола. В римской истории женщины всегда получали дополнительные очки за глотание раскаленных углей, за то, что они душили себя собственными волосами или бросались с крыши, или протягивали своим мужьям окровавленный кинжал со словами: «Это не больно». (В греческих трагедиях женщины гибнут не менее часто, но за ними никогда не остается последнее слово.






