ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Авторский сборник рассказов. Убийца поневоле Уильям Айриш Эта книга посвящена Питеру Дж. Андерсону, эсквайру, из Санта-Моники, штат Калифорния, который подхватил эстафетную палочку, невольно уроненную Мэлом Ниммером, эсквайром (ввиду его безвременной кончины), моим первым адвокатом в нашумевшем деле об авторских правах, которое началось в 1983-м и завершилось в 1990 году в Верховном суде США с результатом шесть против трех в пользу Шелдона Эйбенда. Это решение послужило на пользу десяткам тысяч вдов и наследников во всем мире. Питер показал, что является вторым Давидом, потому что его противниками были «Эм-си-эй», самая крупная кинокомпания в мире, «Юниверсал студио», владение Алфреда Хичкока, Джимми Стюарт и прочие, многие студии, кроме компании Уолта Диснея, где, очевидно, думали иначе. Мы снимаем шляпы перед Ирвином Карпом, эсквайром, Хербертом Джакоби, эсквайром, Барбарой Ринджер, эсквайром, Ральфом Оменом, эсквайром, сотрудником агентства США по авторским правам, и перед гильдией поэтов и композиторов Америки, которые все представляли документы в поддержку позиции Шелдона Эйбенда в деле «Окно во двор», а также перед Робертом Оссанна и Жужей Молнар и ее покойной матерью Маргит Молнар. Шелдон Эйбенд, известный также под именем Буффало Билл Окно во двор Я не знал, как их зовут. И никогда не слышал их голосов. Откровенно говоря, я не смог бы даже сказать, как они выглядят, потому что рассмотреть их лица на таком расстоянии было просто невозможно. Зато я отлично представлял себе их распорядок дня — когда они уходили и приходили, как проводили свободное время. Они были обитателями мира, открывавшегося мне из окна. Конечно, это очень походило на подглядывание, и даже, пожалуй, было сродни безотрывному наблюдению радиолокатора. Но подглядывание не было моей самоцелью, и мне не за что себя винить. Все

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Мне не удалось заснуть, и я снова встал перед самым рассветом, а свет по-прежнему пробивался сквозь коричневые занавески.

Немного спустя, с первыми лучами дня, когда свет в окнах погас, занавеска в одном из окон поднялась, и я увидел мужа, он стоял и смотрел наружу.

У него в руке была сигарета. Я не мог разглядеть ее, но догадался об этом по нервным движениям руки, которую он то и дело подносил ко рту, и по струйке дыма, поднимавшейся вверх. Я подумал, что он беспокоится о жене. Я не осуждал его за это. Всякий муж поступил бы так же. Похоже, она обессилела от болей и заснула. А через час или два у них над головами снова раздался визг пил и стук поднимаемых бадей. Конечно, это не мое дело, но мне казалось, что ему лучше было бы увезти ее отсюда. Вот если бы у меня была больная жена…

Он чуть высунулся наружу, может быть всего на дюйм за раму окна, и стал внимательно рассматривать окна домов, обращенные во двор. Всегда, даже на расстоянии, можно безошибочно определить, когда человек пристально смотрит на что-то. Он при этом как-то по-особому держит голову. И его испытующий взгляд не был прикован к какой-то одной точке, он медленно перемещался вдоль соседних домов, начиная с самого дальнего от меня. Я понимал, что вскоре он неизбежно обнаружит меня. Чтобы избежать этого, я отодвинулся в глубь комнаты на несколько ярдов, где еще не рассеялся голубоватый сумрак ночи.

Когда через несколько мгновений я вернулся на прежнее место, его уже не было. Он раздвинул занавески на двух окнах, не тронув ту, что была в спальне. Меня несколько удивил этот странный взгляд, которым он обводил окна обращенных к нему домов. В столь ранний час в этих окнах никого не было. Это, конечно, не так уж важно, но его поведение показалось мне немного странным, потому что в нем не ощущалось беспокойства о жене. Когда человек внутренне напряжен или взволнован, у него чаще всего отсутствующий взгляд. Но когда он внимательно оглядывает вереницу окон, это выдает его обеспокоенность внешними обстоятельствами. В данном случае одно противоречило другому. И такая, казалось бы, незначительная деталь придавала серьезность происходящему. И только человек, подобно мне томящийся в полном бездействии, мог заметить это.

После этого, насколько можно было судить по окнам, в квартире воцарилась мертвая тишина. Он либо ушел, либо сам лег спать. Вскоре явился Сэм, мой дневной слуга, он принес мне завтрак и утреннюю газету, и я на некоторое время отвлекся от созерцания чужих окон.

Косые лучи утреннего солнца освещали одну сторону двора, постепенно перемещаясь на другую. Незаметно день начал клониться к закату, наступал вечер. А это значило, что минул еще один день.

В четырехугольном дворе начали зажигаться окна.