Еще вчера герцогу ничего не было известно.
Виндакс замолотил культями по подлокотникам кресла, но не смог извлечь ни звука.
— Я хотел, чтобы она полюбовалась на дело рук своих! — Он обернулся и ткнул в валявшееся на полу тело бывшего герцога Фонского: — Подведите его ко мне!
Герцога опять поставили на колени перед троном.
— Говори, что случилось? — потребовал король.
— Вели сначала снять эти чертовы цепи! — простонал герцог и осел на пол.
Стражник хотел было пнуть узника, но Виндакс прикрикнул на него и велел снять кандалы. Он уже приговорил этого человека к худшей из смертей; герцог больше не представлял угрозы.
Послышался лязг цепей: Фона расковали. Он с трудом поднялся на затекшие ноги, потер запястья. Оковы кучей лежали рядом. Последний из племени летунов, назвал его сэр Укэррес. Трагическая, в общем, фигура. Альво приосанился, и сквозь облик престарелого государственного мужа вновь проступили черты юного героя аллэбанской битвы. Но был ли герцог Фонский героем? Он всегда действовал лишь в своих интересах, искал выгоды лишь для себя и дочери. Он никогда не был честен до конца. Если таков последний летун, похоже, настало время покончить с ними.
— Говори, предатель! — сказал король.
Но все же этот измазанный грязью, одетый в лохмотья человек вызывал невольное уважение.
— Мне известно лишь то, что я услышал в тюрьме, мой мальчик.
Мальчик?! Сынок? Если герцог признается в прелюбодеянии с супругой монарха… нет, он этого не сделает.
Стражник снова поднял кулак, и Виндакс снова остановил его.
— Что же ты слышал?
— Твой братец пригласил ее во дворец. — Герцог повысил голос: — Принял как почетную гостью. А потом растоптал, сломил ее… дико, жестоко. Он ее изнасиловал.
— Что еще? — чуть мягче спросил Виндакс.
Фон скривил губы:
— Когда девочка оправилась от побоев, Джэркадон устроил вечеринку по случаю ее дня рождения. Она-то не знала, что происходит на этих вечеринках. Потом ее отнесли обратно в комнату и позвали врачей. Но Элоса не дождалась их, она дотащилась до окна и… — Голос его сорвался.
— Жаль! — изрек Виндакс. — Я никогда не одобрял «Львят», но тут речь идет не о невинной жертве. Мне жаль, что она не попадет в обработку к настоящим профессионалам. Впрочем, те дилетанты были довольно изобретательны.
Лицо герцога побагровело от гнева; ненависть словно туча нависла над Залом, трудно стало дышать. Но кто посмел бы осудить Виндакса? Ему больше ни дня не прожить без боли, без страданий. Весь мир лежал у его ног — молодость, власть, здоровье. Он потерял все. Не озлобился бы разве что ангел.
Придворные застыли безмолвные, как скалы.
С отцом и сестрой Виндакс разобрался.
— Ввести заключенного Джэркадона, — рявкнул он.
Тюремщик распростерся ниц.
Герцог расхохотался.






