Комиссия была общественная, никаких юридических полномочий не имела и могла лишь вынести общественное порицание тем, кто имел смелость в те времена поддерживать коммунизм. Или, по крайней мере, ему сочувствовать. Америка в лице председателя Комиссии, небезызвестного сенатора Маккарти, подвергла остракизму многих людей. Чаплин, к примеру, на заседание не явился вовсе и, оскорбленный, иммигрировал из Америки. Многие отказались участвовать в расследованиях, хотя от них требовалось по нынешним временам немногое — всего лишь назвать поименно тех, кто был членом компартии США. Назвать, без репрессий и преследований, назвать и заклеймить позором. Назвать не анонимно, а на заседаниях Комиссии, которые транслировались по радио на всю страну.
Еще тогда советская пропаганда (да и сейчас — постсоветская) сделала все, чтобы у людей сложилось впечатление, что выступившие на Комиссии и назвавшие имена знакомых им членов компартии — обыкновенные «стукачи». Именно так сложилась ситуация и с Казаном.
На первый вызов на Комиссию он ответил отказом, но признал, что какое-то время, когда работал в Груп-театре, действительно был членом компартии, но покинул ее, «не переваривая комми». Он отрицал обвинения в том, что Груп-театр был «передовой» организацией и что три режиссера театра были коммунистами. Нью-йоркский конгрессмен Бернард Керни пытался надавить на него и заставить сообщить комитету, кто же в театре был коммунистом; Казан отказался.
Посоветовавшись с другом, драматургом Артуром Миллером, который сам был в натянутых отношениях с властью, потому что категорически не поддерживал принятый после войны правительством США «план Маршалла» и политики в Корее, Казан понял, что тот не будет возражать, если он кое-что расскажет. Прозвучала даже мысль, высказанная в воспоминаниях обоих, что «все равно кто-нибудь другой сдал бы этих людей!». Вдобавок Казан к тому времени был ярым антикоммунистом и не скрывал этого. Финальная мысль, предшествующая собственно выступлению на комитете, была следующая: «С какой стати мне прекращать свою карьеру в кино ради нескольких имен. К тому же защищая чуждые мне идеи!..» Он уже был готов к этому морально.
Затем, когда его прямо предупредили, что неявка на Комиссию вызовет осложнения в его творческой судьбе (а попросту — что он лишится работы режиссера), выбора не оставалось. Тем более что в коммунизме он разочаровался давно и никаких принципиальных возражений относительно выступления против «империи зла» даже таким необычным способом не видел.
В апреле 1952 году он публично выступил на заседании Комиссии и дал показания. Казан назвал тех, кого знал как действующего или бывшего члена компартии. Включая и себя.






